Кто знает… А ведь все или почти все наши творческие планы осуществились, почти все надежды сбылись, всего мыслимого и кое-чего немыслимого мы в переводе добились.
Мне пятьдесят два — и для старческого брюзжания вроде бы рановато. Помню, тридцать лет назад один переводчик моих теперешних лет внушал мне, будто искусство перевода мертво и вовлекать в него молодежь бессмысленно и безнравственно.
— Импотент не имеет права соблазнять девственницу, — сказал он тогда, прибегнув к метафоре, естественной для пожилого звездострадальца.
— Но и внушать ей, будто все остальные мужчины — импотенты, тоже безнравственно, — возразил я, и мы расстались — лет на двадцать — заклятыми врагами.
Жизнь коротка, искусство длительно — мне никогда не нравился этот афоризм, вечно я чувствовал в нем фальшь и стремился переиначить. Жизнь длинна, а искусство коротко, — звучит неуклюже, но, пожалуй, правдивей. Впрочем, нечто похожее написал в стихотворении «Мост Мирабо» Аполлинер. И даже сделал рефреном.
И когда унылое безумие наших дней разрешится кровавым кошмаром, и когда в конце концов останется позади и этот кошмар, кто знает, что за культуру изобретут или назначат уцелевшие? Чем заменят исчезнувшую пепси-колу, которую, впрочем, не выбирали и раньше?.. Правда, едва ли они все-таки выберут поэтический перевод. О котором я рассказал здесь полправды.
Замечательный немецкий поэт Готфрид Бенн, поступая на службу в нацистский вермахт (правда, на должность санитарного врача), высокомерно отчеканил: «Армия — это аристократическая форма эмиграции».
За несколько лет до того он зарекомендовал себя если и не убежденным, то в какой-то мере восторженным сторонником нацизма и — недавний кумир литературной молодежи — подвергся интеллигентской обструкции.
Впрочем, и нацистские репрессии не заставили себя долго ждать: иррационализм Бенна оказался далеко не коричневого окраса, усложненно экспрессионистские и глубоко пессимистические стихи пришли в противоречие с поэтикой «героического реализма»; поиграв со знаменитым «попутчиком» и выжав из его провозглашенной было приязни к режиму все возможное, специалисты из министерства пропаганды просто-напросто запретили ему писать. Не печататься, а именно писать. В вермахте же ему позволили дослужиться аж до полковника.
В 1945-м, когда в Германию (после безоговорочной капитуляции) один за другим начали возвращаться прославленные писатели-антифашисты — Томас и Генрих Манны, Бертольт Брехт и другие, — их заблаговременная мудрость и высокоморальная правота вызвали в среде никуда не эмигрировавших интеллектуалов реакцию резкого отторжения. Антифашистам не возражали, с ними не спорили, в их правоте не сомневались, но перед ними и не оправдывались — их просто в упор не видели. И не слышали. И они (опять-таки, один за другим), предусмотрительно оставив архивы на Западе, сами оседали в насквозь тоталитарном и потому сугубо иерархическом государстве, каким оказалась ГДР. А молодежь вновь открыла для себя поэзию и стоическую философию Готфрида Бенна. Да и сам он пережил новый творческий взлет.
Не знаю, убедителен этот пример или нет, но, приняв в ранней молодости решение раз навсегда и при любом стечении обстоятельств отказаться от мыслей об эмиграции, я ориентировался именно на него.
А вот «тунеядцем» я оказался отнюдь не по собственной воле. Уйдя с последней службы в двадцать пять лет, демонстративно порвав трудовую книжку и профессионально занявшись «чистым делом» поэтического перевода, я, по своим прикидкам, должен был вступить в Союз писателей года через три. Ну а уж потом… У меня имелись широкие планы самого, так сказать, гражданского звучания. «А если мы примем вас в Союз года ну так в тридцать три?» — спросил, супя брежневские брови, ленинградский переводчик Карп. «Тогда я буду считать, что вы меня распяли!»
В Союз они меня так и не приняли. Приняли — но не они, а Михалков с Бондаревым, — когда мне стукнуло сорок. К этому времени я прошел (то есть, наоборот, провалил) все мыслимые инстанции и с блеском преодолел все немыслимые. В том числе и несуществующие. Кажется, я единственный переводчик в стране, из-за приемного дела которого специально созвали совет по художественному переводу. Хорошо помню, как член совета, бездарнейший переводчик Козловский, доброжелательно сказал: «Как же нам не принять Топорова! Ведь он переводчик, он мастер ничуть не хуже, чем я!» Я глядел на него с умилением и с омерзением.
Указ о борьбе с тунеядством перепугал и переполошил питерскую литературную молодежь в связи с делом Бродского. Перепугал на долгие годы — хотя мне, например, не известен какой-нибудь другой случай реальных преследований по данному указу. Моих друзей сажали или как минимум трепали по совсем иным статьям. Да и сам я, даже попадая по пьянке в милицию, никаких дополнительных неудобств в связи с собственным «тунеядством» не испытывал.
