«Недоедание» лицемерно провозглашалось благом и даже как бы самоцелью, доступ к малочисленным сугубо питерским кормушкам осуществлялся строго иерархически (в Москве в силу определенной плюралистичности издательского дела и изобилия невесть откуда взявшихся «ловцов» иерархические препоны частенько бывали прерваны или попросту сметены), молодым переводчикам рекомендовалось и не мечтать о печатанье, а переводить в стол, для души, — и единственной (помимо Москвы) дорогой в издательство становилось для них заискиванье и прямое лизоблюдство перед признанными мэтрами.
Впрочем, и эта «дорога жизни» тщательно простреливалась, и прорваться по ней — до моего появления на ленинградском переводческом горизонте — удавалось весьма немногим. Молодой даме можно было, скажем, выйти замуж за маститого переводчика («Наша Циля вышла замуж за инженера путем сообщения», — гласит дореволюционный анекдот) или ублажить его — и постоянно, на протяжении чуть ли не всего репродуктивного периода, ублажать — иным способом; молодому мужчине порой удавалось занять при «мастере» место «шестерки». Или очаровать литературную старуху — бывало, и платонически. Тайные, ибо на тот момент уголовно наказуемые, существовали, разумеется, и «голубые» расклады.
Все это ни в малейшей мере не соответствовало моим представлениям о «чистоте на рабочем месте» — и я не замедлил восстать. Выбрав, правда, для этого крайне двусмысленный момент: с одной стороны, я сам уже «пробился» в Москве и через Москву, вошел в ощутимую моду и уж во всяком случае ни в коей мере не нуждался в заказной работе (и, вступаясь за других, выглядел поэтому вдвойне нахалом); а с другой, дорога в — заветный для меня — Союз писателей лежала только через ленинградскую секцию перевода.
«Топоров вступит в Союз писателей только через мой труп!» — публично провозгласила литературная дама. «И через мой!» — подхватил ее коллега. «Что ж, значит, я вступлю в Союз через ваши трупы», — отозвался я. На таком градусе эмоций проходили с какого-то времени наши беседы.
Началось это, впрочем, с чисто эстетических расхождений. Вернее, с изумления и презрения, которые я не давал себе труда скрывать: мои старшие коллеги за редчайшими исключениями (и держали они эти «исключения» в черном теле, да те и сами старались по возможности не светиться) оказались, в первую очередь, бездарны. А во вторую — невежественны. И только в третью — падки на лесть, своекорыстны и завистливы, о чем шла речь выше. И только в четвертую (хотя и базировалось это на вышеназванном) — профессионально и человечески непорядочны.
Передо мной были пожилые и, чаще, старые ремесленники, десятилетиями промыкавшиеся в подмастерьях, а сейчас, по мере вымирания или склеротического ослабления старейших, вообразившие и назначившие себя мастерами. И художниками. Мастерами и Художниками.
Что-то подобное я заподозрил еще в студенческую пору. Был у нас семинар (обязательный) по художественному переводу прозы, и вел его главный по тогдашним временам теоретик — профессор А. В. Федоров, благообразнейший и благовоспитаннейший господин откровенно дебильного склада. Было нас двадцать пять человек, из которых добрая половина малограмотных. Несколько студенток, впрочем, отличались и явными способностями. Например, ставшая позднее с моей подачи переводчицей и редактором переводов прозы Тоня Славинская.
И то, что в семинаре у Федорова она неизменно занимала самое последнее место, свидетельствовало лишь о «талантах» нашего руководителя.
Да, но я-то не был ни первым, ни последним, ни даже вторым или предпоследним! А, скажем, двенадцатым или тринадцатым. Каким образом это удавалось почтенному теоретику художественного перевода? Дело обстояло примерно так.
Мы пытаемся перевести некую фразу. «Черт побери, — сказал Ганс». Это тройка. «Черт побери! — воскликнул Ганс». Это пятерка с плюсом и вариант, предложенный самим профессором. «Так твою мать! — вырвалось у Ганса» — это переводчик Топоров, и тоже тройка. Славинская говорила, что ей не нравится оригинал, и получала пару.
Узость стилистического диапазона, стертость лексики, неумение проинтерпретировать текст, который переводишь, не говоря уж о философском или хотя бы ситуативном осмыслении его, — со всем этим я столкнулся в «ленинградской школе перевода». А в поэтическом переводе присовокуплялась дилетантская техника версификации: сплошная глагольная или «отглагольная» рифмовка, немотивированные инверсии, частые амфиболии плюс — для того чтобы выйти хотя бы на этот уровень — нивелировка содержания, пропуск ключевых деталей, игнорирование всех средств эмфазы, кроме комически-местечковых «ахов» и «охов».
