И по тому, как Фейра стиснула зубы, Кассиан заподозрил, что она совсем не рада этим раскопкам, которые не помогут ей убедить Несту, что они делают все это для нее. Позже, наедине, она устроит Рису словесную взбучку, которую он заслужил.
Кассиан подождал, пока Рис и Амрен уйдут, прежде чем присоединиться к ним. Верный своему слову, Рис прошел в фойе, подальше от деревянных дверей, которые различные заклинания защищали от ушей любопытных, и прислонился к стене.
Сделав то же самое, Кассиан повернулся к Амрен.
— Я и не знал, что в нашем дворе действуют такие законы.
— И в самом деле их нет, — ответила она, теребя свои накрашенные красным ногти.
Рис криво усмехнулся. Кассиан, однако, хмуро смотрел на закрытые двери комнаты и молился, чтобы Неста не наделала глупостей.
Неста держала спину прямой, от чего мышцы спины ныли. Она никогда никого так не ненавидела, как их всех в этот момент. За исключением короля Хайберна, наверное.
Они говорили о ней бог знает сколько времени, считая ее негодной и неуправляемой…
— До сих пор тебе было все равно, — сказала Неста. — Почему именно сейчас?
Фейра вертела в руках серебряное с сапфиром обручальное кольцо.
— Я же говорила, что мне не все равно. Мы… все, я имею в виду, мы говорили об этом уже давно. О тебе. Мы… Я решила, что лучше всего дать тебе время и пространство.
— А что думает об этом Элейн? — спросила Неста, хотя часть ее на самом деле предпочитала не знать.
Фейра сжала губы.
— Мы говорим не об Элейн. К тому же, насколько я знаю, ты ее тоже никогда не видишь.
Неста никогда не думала, что они уделяют столько внимания тому, что она делает.
Она никогда не объясняла Фейре, никогда не находила слов, чтобы объяснить, почему она так сильно отдалилась от всех остальных. Элейн была похищена Котлом и спасена Азриэлем и Фейрой. И все же временами ее охватывал ужас, как наяву, так и во сне: воспоминание о том, что она чувствовала в те мгновения, когда услышала соблазнительный зов Котла и поняла, что он был для Элейн, а не для нее или Фейры. Как она чувствовала себя, когда обнаружила пустую палатку Элейн и увидела брошенный в углу синий плащ.
С тех пор дела шли все хуже и хуже.
— У тебя своя жизнь, а у меня — своя, — сказала она Элейн во время последнего зимнего солнцестояния. Она прекрасно знала, что это глубоко ранило ее сестру. Но она ничего не могла с собой поделать, ужас ломал ей кости. Образ этого плаща, или ледяной воды из Котла, или Кассиана, ползущего по земле к ней, или сломанной шеи ее отца…
— Как бы то ни было, я надеялась, что ты изменишься сама, — осторожно сказала Фейра. — Я хотела дать тебе время сделать это, так как ты придираешься ко всем, кто приближается к тебе, но ты даже не пыталась.
— Попытаться? — Это было единственное, что она могла думать, говорить.
— Я прекрасно понимаю, что это незнакомое тебе слово.
А потом вспыхнул гнев.
— Зачем мне что-то предпринимать? Меня затащили в ваш мир, в этот двор.
— Тогда иди в другое место.
Она проглотила свой ответ:
— Мне больше некуда идти.
И это была правда. У нее не было никакого желания возвращаться в мир людей. Она никогда не чувствовала себя там как дома. И этот новый мир фейри… Она могла бы принять свое другое, измененное тело, принять, что теперь она изменилась навсегда и потеряла свою человечность, но она также не принадлежала этому новому миру. Эту мысль она пыталась утопить в выпивке, музыке и карточных играх, точно так же, как использовала те же самые вещи, чтобы сдерживать силу, извивающуюся внутри нее.
— Все, что ты делала, это только тратила наши деньги, — продолжила Фейра.
— Деньги твоего мужа. — Еще один удар. Кровь Несты запела от прямого попадания. — Я так благодарна вам за то, что вы нашли время от домашних дел и походов по магазинам, чтобы вспомнить обо мне.
— Я приготовила для тебя комнату в этом доме. Я умоляла тебя помочь мне обставить его. Но ты велела мне отвалить.
— С чего бы мне здесь оставаться? — Где она могла только видеть, как они счастливы, где никто, казалось, не несет на себе следов войны, как она. Она была так близка к тому, чтобы стать частью этого мира, Круга. Она держала их за руки, когда они вместе вступали в финальную битву, и верила, что они добьются успеха.
А потом она узнала, как все можно уничтожить без пощады. Чего стоили надежда, радость и любовь? Она никогда больше не хотела проходить через что-то подобное. Она никогда больше не хотела чувствовать то, что чувствовала на той поляне, сдавленный смех короля Хайберна, кровь, пролитую повсюду.
Ее силы было недостаточно, чтобы спасти ее в тот день. И с тех пор она наказывала ее, держа взаперти.
— Потому что ты моя сестра, — сказала Фейра.
— Да, и ты только и делаешь, что жертвуешь собой ради нас, своей бедной человеческой семьи…
