Дворянин из Рыбных лавок полностью

И тогда безо всяких объяснений насчет Марфы Горлис перешел к рассказу о своем похищении и о том, что далее происходило в доме Понятинских. Было в сём повествовании одно место, весьма сложное и даже двусмысленное. А именно: говорить ли о деньгах, предложенных Марцином Понятинским за поиск убийцы его любимой сестры? Партнерская порядочность в ведении совместных дел как будто бы требовала — сказать. Но, с одной стороны, Натан чувствовал некоторую двусмысленность ситуации. Сообщив об этом, он как бы перенимал на себя, подтверждал собою часть обязательств, выданных Понятинским. А панское слово, конечно, твердое, но вдруг позже магнат передумает, не сможет или не захочет выполнить обещанное. Получится, что пустословом окажется и Горлис.

С другой стороны, и не сказать об этом было плохо. Потому что, смолчав о чем-то, потом можно забыть об этом, проговориться. К тому же у Кочубея очень широкие контакты в Одессе, в самых разных кругах. Вероятность невелика, но всё же — он мог бы узнать об этом другими путями. В любом случае тогда Натан в глазах Степана выглядел бы весьма дурно. Посему решил рассказать, но с предуведомлением, что не знает, насколько серьезным было данное обещание и никаких финансовых гарантий по нему иметь не может. Самое забавное — попутно выяснилось, что когда они в последний раз виделись, Кочубей как раз грузил пшеницу из магазинов Понятинских с Польской улицы вдоль Карантинной балки.

Услыхав, как точно информация Понятинского о Гологордовском совпадает с его прежними предположениями, Степан довольно крякнул и гордо по-орлиному посмотрел окрест, мол, каков я. Действительно, выходило, что убийство Стефании почти наверняка связано с предшествующей смертью ее друга детства и возлюбленного юности. А посему и виновники в сих злодействах должны быть общие.

Потом был пересказ сюжета с письмом в Австрийское консульство от «тронутого». Говоря об этом, Натан еще раз почувствовал, насколько обидно получилось. Сама судьба давала ему в руки важнейшую информацию, а он ее упустил. Но тут Степан поспешил утешить приятеля:

— Не майся дарма, Танелю. Гляди, что выходит. В общих линиях твой Фогель обрисовал тебе, про что письмо?

— Ну да, обрисовал. Но там детали могли быть важны.

— Так. Но ведь письмо хоть и тронутого, однако же, не совсем сумасшедшего. И если его вправду писал Гологордовский, как мы думаем, то он должен был выдерживать форму письма «по инстанции».

— То есть ты хочешь сказать, что там каких-либо личных указаний, персональной информации, важной для нас, нет. А общую суть письма начальник канцелярии мне и так передал: некий безумный проект в сотрудничестве Австрии и России.

— Отож. Вот самое то и хочу сказать. Так что цуциком скиглити не будем… К тому ж тут еще что. Ты говоришь, Фогель ошибок не допускает и сам потерять лист из конверта не мог?

— Не мог. Он в своей канцелярии — бог, — заверил Натан и сам слегка скривился от кощунственности выражения, к которому пристрастился во Франции (а ведь уже Шаббат!).

— А відтак и само происшествие — кража письма из конверта — оказывается для нас важней за то, что в нем было написано. Так что не журися.

Горлис задумался, действительно ли Кочубей так уверен в том, что сейчас говорит, или просто хочет подбодрить товарища? В любом случае сказанное Степаном ему было приятно.

— И вот тогда, Танелю, главный для нас вопрос: кто украл это письмо? Что ты тут можешь предположить? Кто у Вязьмитенова в подчинении, с кем он тесней всего работает в ваших канцеляриях?

— В прямом подчинении у него 2–3 нижних чина из Табели о рангах. Но в канцеляриях в согласии со своей «особенной» должностью он имеет большой вес. Его все знают, он тоже всех знает. И может любого попросить…

— Попросить чи поручить?

— И то и другое.

— А для какого отдела какой канцелярии такое поручение было бы самым натуральным?

— Ясное дело, поскольку тут внешнеполитические сношения — то для иностранного отдела.

— И чи много там народу?

Натан, вспомнив свой отдел, в том числе сообедника Горенко, уныло покачал головой:

— Довольно много, всех не переподозреваешь…

— Ясно… що темно. А еще, говоришь, письмо было отправлено из Кишинева. Это интересно через то, что может указывать на помощника, сообщника Гологордовского.

— Вот тут, Степко, вряд ли. Лавку Гологура как раз потому и вскрыли, что хозяин ее долго не открывал. И Понятинский сказал, что в последний раз видел Ежи за неделю до нахождения его тела в бочке.

— Ага. Припустим. Дальше — считаем. В пятницу Гологордовский зачем-то ускакал в Кишинев, в понедельник отправил оттуда письмо. Тут же прожогом махнул обратно в Одессу. И в среду вечером тайно с кем-то встретился в своей лавке, где и был убит. А вы в четверг с утра не заметили, что убийство совсем недавнее… Так, что ли?

— Может, и так. Мы для себя объяснили хорошую сохранность тела солью в бочке. Но то могло быть ошибочно. А на самом деле «дворянин из лавки» и вправду был убит совсем недавно.