Елизавета Петровна, не проронив ни слова, подняла руку с «бульдогом» и дважды выстрелила, отправляя свинец им в живот. Камера наполнилась запахом порохового дыма и стенаниями раненых. Стрелять она умела. Как и знала, куда именно нужно послать пулю. Сутки, не меньше.
Глянула на своих мальчиков. Те утвердительно кивнули. Развернулась и вышла в широкий коридор с дверями по обеим сторонам. Прошла до лестницы и, поднявшись по ней, оказалась во дворе конюшни. Отправилась к выходу, а затем по садовой дорожке дошла до усадьбы, на открытой веранде которой уже был накрыт чайный стол.
– Доброе утро, матушка, – откладывая газету, поздоровался младший из сыновей.
– Здравствуй, Федя.
– Матушка, – кивнул в знак приветствия вышедший из дверей старший.
– Здравствуй, Петр.
После возрождения Елизавета Петровна пыталась было настаивать на том, чтобы сыновья называли ее по имени, но столкнулась с глухой стеной непонимания. Пообижалась на такую твердолобость, но в результате махнула на них рукой.
– Ходила в подвал? – поинтересовался Федор.
– Да.
– Может, на этот раз ты их отпустишь?
– Эти ублюдки хотели убить твою мать, мой мальчик.
– Сколько раз ты их уже убивала? – вздохнул он.
– Семь. И закончим на этом.
– Это преступление.
– И кто меня выдаст?
– Слухи ходят.
– Слухи ходят всегда.
– Матушка, суд приговорил их к десяти годам каторги. Ты же устроила им адовы мучения.
– Не нужно было сбегать с каторги.
– Не ты ли устроила им этот побег? – хмыкнул Петр.
– Кто им мешал принять наказание до конца или покончить с собой и выйти по закону? Они сами сделали неправильный выбор.
– И все же… – настаивал Федор.
– Хорошо. Я подумаю над этим, – отрезала она и перевела разговор в другое русло: – Федор, что там с этой затеей с берданками?
– Я проконсультировался по этому поводу. В станки, конечно, придется вложиться, но в общем и целом расчеты Бориса, или кто их там делал, верны. Два десятка винтовок уже переделаны. Дальше – дело за Петром.
– Еще вчера с разрешения боярина выделил матросов во главе с мичманом, которые отправились на стрельбище. Поживут там с месяц, поиздеваются над винтовками под присмотром инженера. Но, как по мне, задумка стоящая, и дело выгорит.
– Сможем ли мы продать ружья, если царь запретит переделку?
– Я думал над этим вопросом, – произнес Федор. – Уверен, что реализовать оружие не составит труда. Разумеется, если не ломить цену. Однако думаю, что государь все же одобрит переделку. Но мне видится куда перспективней другая идея Бориса.
– Кульманы? – уточнила Елизавета Петровна.
– Да. Их производство обещает миллионные прибыли. И наладить его не так чтобы сложно. Конечно, придется выгрести практически все наши сбережения.
– Борис ведь готов участвовать в обоих предприятиях.
– Готов. Но, если мы обойдемся своими силами, он претендует лишь на скромные лицензионные отчисления. Вкладываясь же в это дело, хочет уже долю. Хваткий парнишка. Дружба дружбой, а табачок врозь. Хотя, признаться, грех жаловаться. Я думаю, что нам куда предпочтительней выплачивать ему за лицензию.
– Ну, в этом ты разбираешься куда лучше, тебе и карты в руки. Теперь о Борисе. Решение его твердое. И кто только тянул тебя за язык, Петр! – бросила она осуждающий взгляд на старшего сына.
– Рано или поздно он все одно об этом узнал бы. И скорее рано. Прежде ценз его не интересовал, он всего-то пару месяцев назад начал о нем задумываться, причем сразу в ключе ускорения этого процесса. Так что это был вопрос недалекого будущего.
– Ладно. Коль скоро мы не можем остановить это безрассудство, остается помочь. Петр, что там с моей яхтой?
– Готова. Но ты ведь ее заказывала лично для себя.
– Передай мальчику.
– Хорошо, матушка.
– Доброе утро, матушка, – появилась в дверях старшая невестка в сопровождении семнадцатилетнего сына и десятилетней дочери.
– Доброе утро, милые.
Все. Деловые разговоры побоку. И уж тем более – с появлением семейства Федора. Утреннее чаепитие – это семейное мероприятие. Так уж повелось еще от ее супруга и так останется при ней.
То есть это уже не шторм?! Ну это же совсем другое дело! Подумаешь, водяные валы высотой в пару-тройку метров. Это всего лишь волнение, не более того. Хотя, справедливости ради, ветер, трепавший его почти четверо суток, практически стих. Относительно, конечно, но ведь все познается в сравнении.
