— Кругом все говорят о Ленине и большевиках. Как вы думаете, Алексей, они могут прийти к власти?
— У них есть простые и, в сущности, неотразимые для народа демагогические лозунги: «Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим». Они совершенно покоряют массы тем, что обещают немедленно осуществить свои лозунги, как только придут к власти. У них есть способные и сильные вожди, которых недостает Временному правительству. В нашем правительстве немало достойных, превосходных людей, но до тех пор пока оно будет настаивать на продолжении непопулярной войны, его положение будет непрочным.
— А что вы думаете о Керенском? Разве он не сильный лидер? — спросила я с некоторой иронией. Я отлично помнила с какой энергией Керенский преследовал государя и его семью, стараясь сохранить хорошие отношения с Петроградским Советом.
— Ему хорошо удается создавать такое впечатление о себе. Не сомневаюсь, что он верит в свою способность спасти «честь» страны. Но большевики, в отличие от господина Керенского, прекрасно знают русский народ и сумеют переманить его на свою сторону.
Мне невольно вспомнилось, как Бедлов уговаривал меня перейти к большевикам, и меня передернуло.
— Вам холодно, Татьяна Петровна? Я провожу вас домой.
По дороге мы говорили о том новом свободном обществе, о котором мы оба мечтали.
— Необходимо всеобщее образование, — утверждал Алексей Хольвег, — оно позволит покончить с предрассудками и суевериями, и человеческое поведение будет основываться на опыте и знании вместо догм и традиций. Оно также поможет развить у детей дух скептицизма и интерес к свободному научному поиску.
Я с улыбкой слушала его рассуждения. Мы вышли на Английскую набережную и увидели, как группа матросов устроила политический диспут возле причала.
— Да, видно, настало время поиска истины, — заметила я.
Алексей сказал, что это отрадное явление.
— Это также прекрасный предлог для безделья, — неожиданно для себя повторила я бабушкины слова. — Моя бабушка всегда говорила, что русский народ — самый ленивый и недисциплинированный в мире. Она также считает, что он способен на страшную жестокость. Я же привыкла, как Толстой, считать наш народ добрым и близким к Богу. И вот теперь не знаю, что и думать.
— Его не зря называют «темный люд». Умышленно или нет, но русский народ держали в темноте, и сегодня мы видим результат.
— Да, — я взглянула на наш огромный дом с колоннами, — и именно мы — те, кто держал его в темноте, — должны теперь расплачиваться.
— Ну, вы упрощаете мою мысль, Татьяна Петровна. Вчерашний правящий класс столь же неоднороден, как и сегодняшний пролетариат. Лично вы не должны чувствовать никакой вины за положение в России. — Он взял меня за руку, и его черные глаза сверкнули из-под очков.
— Спасибо, Алексей. — Как хорошо он понимал меня! Лучше, чем папа, и даже лучше, чем Стиви. Я почувствовала облегчение и даже какой-то новый подъем сил.
Мы договорились встретиться на следующий день.
Что касается отца и бабушки, то они были довольны, что я возобновила знакомство с профессором Хольвегом. С улыбкой бабушка вспомнила случай со скелетом.
— Из-за каких только пустяков люди не переживают! — заметила она.
Отец одобрительно отнесся к моему намерению снова заняться медициной. Я была тронута и удивлена этим запоздалым признанием моих бывших честолюбивых устремлений. Мне и в голову не приходило, что бабушка, не высказывая прямых возражений против моего брака с поляком-католиком, умело играла на чувствах отца — его патологическом страхе перед родами и неосознанной ревности. Он надеялся, что занятия медициной и желание сделать карьеру врача помогут мне забыть о Стефане.
На следующий день, а затем в течение многих дней я наслаждалась новым для меня развлечением — пешими прогулками по городу. В сопровождении Федора мы с Алексеем Хольвегом гуляли вдоль набережных и по многолюдным проспектам. Настроение людей на улицах было скорее серьезным, чем праздничным.
Нам встречались бесконечные процессии рабочих, студентов, ветеранов войны и инвалидов, представителей национальных меньшинств и разных политических партий. Всюду бросался в глаза лозунг «Вся власть — Советам», и еще чаще — «Долой войну!». Почти на каждом углу можно было увидеть оратора, взобравшегося на ящик или скамейку, а вокруг него — внимательную аудиторию из молодых рекрутов, матросов, рабочих, конторских служащих и торговцев. Многие из этих ораторов отличались прирожденным красноречием и приковывали к себе внимание слушателей. Но та же публика, как я заметила, внимательно слушала и тех, кто высказывал прямо противоположные мнения, и догадаться, о чем люди думают и думают ли они вообще, было трудно.
Как-то раз на Гороховой мое внимание привлек один крикливый и злобный оратор в черной кожаной куртке. Подойдя к окружавшей его толпе, мы с Алексеем остановились послушать.
