— Знамо, мать — чудачка. А ведь погибли-то тоже люди. Небось жены, дети ждали…
И здорового довольства сына не разделяла всегда отзывчивая Лиса. Она втайне чувствовала, что ей было бы приятнее поплакать над сыном, истомленным тягостью плена, пришедшим в родной дом за утешением от перенесенных лишений. Тогда он был бы ей роднее, ближе.
В день приезда Ванька раскрыл сундук и оделил всех домашних подарками. Гришке он дал поношенный, со смешным позади разрезом пиджак и желтые, с гвоздями в подошвах, ботинки, а матери — большой ситцевый платок и мягкую теплую шерстяную фуфайку.
Получив подарки, Лиса обрадовалась, как ребенок:
— Спасибо, что меня, старуху, не забыл, дитятко. Это мне за мои слезы и заботы. Плохо ли, хороши ли, а детей твоих спокоила, дом не опустила. Теперь мне и на старушечий полоз садиться пора… Вот я и угреюсь в этой кацавейке.
Занятая примеркой фуфайки, Лиса не заметила предостерегающего взгляда Стеши на мужа и уж после обратила внимание на то, что Ванька захлопнул сундук и не стал распаковывать чемодан и мешок, утаившие в своих недрах прочее добро, обилием которого он намеревался похвалиться.
Ванька туго врастал в жизнь семьи, держался гостем, брезгливо подчеркивал убожество родного дома и все реже разговаривал с матерью и братом. Стеша не отходила от него ни на шаг, и в их переглядах, в перешептывании Лиса чувствовала обособленность, неприязнь к себе и Гришке. С приходом мужа Стеша, прежде тихая, податливая, во всем согласная с Лисой, теперь, ревниво охраняя Ваньку от сближения с матерью, часто вступала в споры, вмешивалась в хозяйство, отодвигая Лису на второй план. Слишком хорошо знала Лиса жизнь и слишком долго держала на себе тяжесть заботы о других, чтоб не заметить перемены в Стеше, и эта перемена была горька. Но так уж была создана Лиса, что никому не говорила она о тяготах своей жизни, и чем тяжелее было у нее на сердце, тем бодрее держалась она на людях. На расспросы соседей она щедро рассказывала о семейных радостях, намеками говорила о большом количестве «добра», принесенного в дом сыном, хвалилась фуфайкой:
— А уж мне-то он угодил, я и сказать не умею как! Я теперь, как барыня. Ты пощупай. Мягкая какая, а теплынь в ней! — она распахивала полушубок и оттягивала низ фуфайки, давая щупать наиболее любопытным.
— Ведь это барыне хорошей носить, а не мне.
Ей завидовали. Зависть соседей возвеличивала Лису в собственных глазах. И ей думалось, что подозрения ее насчет Ваньки и Стеши неосновательны.
Но однажды Лиса поняла, что сердце ее не обмануло.
По посту, когда навозные кучи под солнцем закурились тонкими струйками пара, Ванька с Гришкой начали возить навоз. Лиса, топчась у печного жерла, несколько раз выглядывала в окно на сыновей, работавших вилами на куче навоза. Ей было приятно видеть, как Ванька, гибко изламываясь, отхватывал навозные пласты и легко стряхивал их с вил на дровни. Гришка, не дотянувший ростом до старшего брата, выглядел увалистым, но по тому, как он легко обращался с вилами, видно было, что он не уступал ему в силе. «Вот каких соколов вырастила!» — и Лиса чувствовала полноту своей жизни, жалея только об одном, что нет старика, с которым она могла говорить о своем материнском счастье длинно, без опасения наскучить.
Завтракать ребята пришли вместе. Садясь за стол, Ванька взбил хохол на лбу и беззлобно сказал:
— Погода дурацкая. В пиджаке работать жарко, а в рубашке холодно, — и поглядел на Лису. — Теперь бы в твоей фуфайке работать-то, вот это б самый раз.
Лиса приготовилась уступить сыну предмет своей гордости, но в эту минуту Стеша, нетерпеливо стукнув о стол ложкой, звонко сказала:
— Чем говорить, не давал бы лучше. А то все в милые лезешь.
Ванька смущенно склонился над столом, и по его виду догадалась Лиса, что Стеша сказала то, что обдумали они вместе. Перед глазами у ней все поплыло в цветных пятнах, она удержалась рукой за угол стола и с трудом остановила взгляд на Стеше. Лицо невестки покрылось пятнами, и на сомкнутых губах, на приспущенных ресницах лежало отражение злости.
Тяжело было Лисе отдирать огрузневшие ноги от пола. Не говоря ни слова, она вошла в чуланчик, сияла с себя фуфайку. В избе клубился седой от рассыпанной по столу картошки пар. Крепя тягостное молчание, Лиса вышла из чуланчика и, далеко отставив руку с фуфайкой, низко поклонилась сыну:
— Спасибо тебе, Ванюша, за любовь и за ласку. Потешил мать — и хватит. Добра мне твоего не нужно.
Ванька тяжело громыхнул сапогами о перекладину стола, выхватил фуфайку и бросил ее Стеше в лицо. Гришка, откинув ложку, стремительно встал и вышел в сени.