Товарищ Стручков — остроглазый, сухоскулый, с тонкими злыми губами — был почти на голову ниже Белогурова, но рядом с рыхлой фигурой тракториста он бросался в глаза своей крепостью и слаженностью всех частей тела. Стремительный, немногословный, он все успевал заметить и обо всем имел самое короткое и точное суждение. За два года совместной работы агроном никак не мог привыкнуть к нему. Он никогда не мог сказать заранее, как отнесется Стручков к тому или иному его шагу, оттого всякое дело он начинал волнуясь и отдавался ему целиком. За все время управляющий ни разу не был с ним резок, редко в чем не соглашался и если вносил поправки в его распоряжения, то делал это незаметно, по-своему коротко и точно. Коротков был уверен, что Стручков доволен его работой, ценит его, хорошо относится к нему в частной жизни, но он никак не мог к нему привыкнуть: под пытливым взглядом серых глаз управляющего в нем возникала ученическая робость, боязнь ошибиться, рядом с открытой готовностью сделать ему исчерпывающий доклад. Он как-то тверже убеждался в необходимости того или иного начинания, когда рассказывал о нем Стручкову, и ловил согласные кивки его упрямой головы. И сейчас на полувопросительный взгляд управляющего Коротков точно доложил:
— Сейчас мы выедем передвоить опытный клин у Дона. К обеду машины пойдут на залежь. Девок я направил полоть овсы, а часть пошла к садовнику на опрыскивание.
— Великолепно. А на постройке не был? Как там?
— Задержали пильщики. Работа начнется не раньше завтрака.
— Я вот их пойду распеку! Лодыряки! Чем с ними мягче, тем они больше дурака валяют!
Стручков отмахнул вынырнувшей из двери жене (некогда!) и зашагал на скотный. Коротков проводил его взглядом, а Белогуров, постучав ключом по колену, прошел в черную пасть мастерской и сказал на ходу:
— Уж он их продерет, за милую душу. У нас не балуйся.
Поле было пологое, трактора в подъеме замедляли ход, усиленно отпыхивались, трактористы без конца давали газ. Успевшая прорасти сурепицей пахоть послушно ложилась на зубастые лемеха, принимала ровный лилово-черный цвет. Коротков стоял за спиной Белогурова, следил за ходом плуга, оглядывал отстававшие трактора, и рядом с мыслью о том, что на следующем круге надо пустить лемеха на палец глубже, роились мысли посторонние, не имеющие отношения к земле, пахоте, тракторам.
Скрежет шестерен, лязг прицепных соединений… Если пристальнее вслушаться в эти тяжкие вздохи машин, какой-то глубинной точкой сознания начинаешь понимать их слаженную закономерность, и тогда понятным становится ход всей жизни, где так же ухают свои двигатели, жужжат маховики, хорошо прокаленные лемехи человеческой мысли ворочают недра скрытых познаний.
Все окружающее и сам он представлялись Короткову частями одной машины. Ему дано выполнять, слаживать, находить книжное обоснование каждому хозяйственному шагу, Белогуров подгоняет это запаленное стальное животное, а Стручков управляет всем, он частица той огромной лаборатории, откуда идут организующие работу целой машины токи.
Да, именно от Стручкова идут токи, и к нему возвращаются они в цифрах проделанной работы. Первое время Короткову было непонятно, как может этот человек, недавний слесарь Коломенского завода, не только понять всю механику полеводства, которой он, Коротков, обучался много лет, но и направлять ее по своему усмотрению? И, что диковиннее всего, он не замечал ошибок у Стручкова. Их не было! В рыжей угловатой голове этого слесаря все складывалось точно по неписаному закону, он успевал видеть в хозяйстве каждый изъян, червоточинку и мгновенно находил им причину и лекарство.
В бытность свою в вузе, подверженный влиянию семьи, Коротков не задумывался над корнями своего убеждения в том, что коммунисты ничего в деле не понимают, за них работают специалисты, а круг их обязанностей — это политика, речи и подписи на готовых бумагах и проектах. Так он думал и с такими думами попал в этот совхоз. И сразу вместо того, чтобы независимо от управления вести хозяйство, он почувствовал, что Стручков цепко взял его в сухие с избитыми суставами руки, повел по своей дорожке. И он не тяготился этим. Больше того, работая под руководством Стручкова, он перестал чувствовать себя обособленной единицей, обладающей ворохом агрономических сведений, а видел себя частью большого механизма, в котором он играет не последнюю роль. Эта органическая слитность с большим человеческим коллективом давала радость, осмысливала его работу и расширяла горизонты. Коротков изо всех сил выдохнул из груди воздух и усмехнулся.
— Вкалывай! — крикнул он в ухо Белогурову.
Тот помахал головой, будто в ухо ему налили воды, и нажал рычаг. Трактор рванул вперед, на мгновение Коротков потерял точку опоры и со всей ясностью почувствовал силу этого уродливого, ненасытного, отпыхивающегося коня.
Утро горело золотом, рассыпалось многоголосой песнью жаворонков. Вдали лениво колыхалось серо-зеленое поле ржей, над пахотью стлалась тонкая зыбь земного дыхания, и небо, празднично умытое, без единого облачка, было глубоко и сияюще-сине.