Потом он тронул лошадь и проскрипел неподмазанными колесами по всему двору. Коротков по привычке проделал гимнастику, помассировал руки и икры ног, долго плескался в щербатом тазу, и, когда вышел на балкон, утро дало над парком позолоту, подняло из глубины парка туман, всполошилось грачиным гамом.
Без шапки, в распахнутой на груди рубашке Коротков прошел росным двором к скотным сараям, оглядел коровник, обдавший его густым настоем свежего навоза и коровьего дыхания, почесал за ухом лизнувшую его пеструю первотелку Сороку, постоял за спиной скотницы Ксюши. Толстые пальцы Ксюши с силой давили пухлые сосцы, и густая розовая струя била ей в подойник со звоном, вздымая радужную пену; корова нетерпеливо переступала задними ногами, Ксюша толкала ее коленом и кричала так же густо и розово:
— Той! Ишь тебе неймется. А ты б ушел, товарищ дорогой, корова через тебя балует.
— Уйду, уйду, — и Коротков, с трудом подавляя улыбку, вышел на росистый просвет.
Прошел с узловатой дубинкой пастушонок Сенька. Он было помыкнулся разодрать рот в сладкой зевоте, но, столкнувшись с агрономом, сглотнул зевок и сердито шагнул в сторону.
По пути к дому Коротков поднял тракториста Белогурова, откровенно спавшего на широкой постели скотницы Ксюши. Тот двинул круглыми плечами, раскрыл оплывшие веки и улыбнулся, оглядев постель.
— Ничего, ничего. Дело житейское. Только время нам закручивать.
Белогуров согласно вскинул ноги на пол, потряс кулаками и полез под подушку за кисетом.
— Это мы сейчас.
Молоко Коротков пил на балконе. Пил стоя, совсем готовый к выезду в поле, спешил, глотая целиком большие куски пирога. Из левого крыла дома сонным стадом прошли в сад девки-полетки, поглядели на него и проговорили что-то сиплым от ночных песен голосами. А из глубины комнаты слышался вечный спор конторщиков, живших за стеной. Каждый день у них начинался с приема лекарств от непонятных им самим болезней. И всякий раз один из них выражал сомнение в болезни другого, издевался и шельмовал доктора.
— Ведь здоров как бык, а все глотаешь! Боишься — до могилы скоро не доскачешь. Не спеши, и без своего доктора влетишь вовремя.
Это — скрипучий тенорок Ивана Осипыча. Он ядовит, угодлив, и его насмешки всегда больнее, чем ответные удары Ивана Петровича. Тот более охотно прибегал к ругани.
— Ступай ты к чертовой бабке! У меня сердце расширено, а я должен еще с тобой волновать себя.
— Се-е-ердце! — Иван Осипыч громыхал сапогом и тянул длинно и ядовито: — С твоим сердцем в плужок можно закладывать. Всю ночь храпел, как трактор, а еще сердце. Тебя доктор от грыжи лечит, а тебе говорит на сердце.
— Тьфу! Да какое тебе дело, дьявол тебя возьми! Деготь буду пить, тебя ведь не спрошусь!
— Я так, из жалости. Гибнет мужик, надо же искру иметь.
Коротков с минуту прислушивался к спору друзей, потом усмехнулся и постучал в стену:
— Болящие! Нельзя ли кончить?
Он нарочито снизил голос, так что получилось начальственно и с оттенком раздражения.
Спор прекратился, потом Иван Осипыч, допрыгав на одной ноге до стены, сказал вежливо, очевидно с самой невинной улыбкой:
— Вы разве спите? А это все вон, Петр Юрьич, мой сожитель волнуется. Капли ему, вишь, не те прописал доктор, надо от сердца, а он ему от запора.
Коротков рассмеялся и, не дослушав, вышел из комнаты.
Белогуров, в кожаном картузе и в замасленной прозодежде, возился уже около мастерской, громыхая ящиками со старым железом. Он улыбнулся навстречу Короткову одним им понятной улыбкой и провел ребром ладони по заросшей верхней губе. («Как кот, слизнувший сало», — подумал Коротков.)
— Сейчас поедем. Вот только гайку подыщу, раскачалась одна немного.
Коротков не успел ему ответить — сзади него раздался голос управляющего:
— Белогуров, чего без толку в ящиках ворочаешь?
Коротков оглянулся, пожал протянутую руку и нерешительно потоптался.