За стеной опять возгорелся спор конторщиков. Теперь темой спора явились сухие мозоли, и всяк с непререкаемой убедительностью объяснял их возникновение и способ лечения.
— Дубина осиновая! — кричал Иван Осипович. — У тебя скоро на языке музоль вскочит, чтоб ты чушь не молол! Музоль, он от кости идет.
Короткову надоело ждать, пока спор погаснет. Он закрыл тетрадь и вышел на балкон.
Дом засыпал. В черной листве парка шуршали грачи. На деревне одиноко лаяла бездомная собака. В саду стреляли сторожа, и тишина, казалось, ощутимо кололась надвое.
Под балкон прошел садовник Август, сопровождаемый толчками жены, которую он звал «Рабкрин». Садовник спотыкался и бормотал:
— Чего ты мене погоняешь? Иду я аль нет? А то я тебе, будь здоров, смотри!
Заря выпала свежая, борода у мужика была похожа на мятую свалянную шерсть, а белые от росы головашки лаптей оставляли на полу темные следы. Озябшими пальцами он достал из шапки сложенный вчетверо листок бумажки и подал Короткову.
— Я хоть и на словах знаю, в чем дело, а все-таки для верности в бумагу загляни, там складнее.
Пока Коротков, продирая слипшиеся, будто смазанные медом веки, вчитывался в теплые от мужиковой головы строчки, пришелец деловито высморкал посиневший нос, оглядел комнату и зябко поежился.
— Уж и росища нонче пала! Ног от дороги не оторвешь. Рожь все равно что вымочили и сушить поставили…
То, что Коротков задержался с запиской, видимо, тяготило его, молчание ему было не по характеру.
— А хлебищи у вас тут по первое число. Прямо глядеть хоцца… Ну, вник?
Он вопросительно поглядел на Короткова и тряхнул головой.
— Опять там склока?
Коротков не сдержал зевоты и неожиданно прояснившимся взглядом окинул мужика. Тот посмотрел ему в рот и хитро усмехнулся.
— Наше дело такое. Без заковычек не проживешь. Ведь они, ты послушай, на словах оно явственней будет… — он ткнул Короткова под локоть, придвинул к его плечу волглую бороду и с силой выдохнул в самое ухо: — Мы для них — чирей на брюхе. Им при нас ни встать, ни лечь, ни к стенке прислониться. И вся их дума только о том, как бы нам завертку в рот сунуть. Вот он, Иван-то Петров, пишет, а ведь он не все мог изложить. Раскол! Понял? На клоки! И дело ни тпру, ни ну! Либо кончай, либо на рожон лезь!
От бороды мужика по плечу Короткова прошел озноб, и он, не дослушав до конца, оборвал:
— Хорошо, я нынче съезжу.
— Вот-вот. Поддержку дай ребятам. А я кобылу привел покрыть, так, мол, отчего же слух не донести. Да вот, видишь, рано приперся, ваша коммуния еще последний сон не доглядела.
Он обеими руками натянул на голову шапку и затоптался к двери, оставляя за собой темные следы тяжелых медвежьих ступней. От двери он еще раз поглядел на Короткова хитрыми дремучими глазками и подкивнул бородой:
— А за увагу ты мне жеребчика-то… понимаешь, поспособней, чтоб кобыле тяжко не было.
Записка сдвинула в забытье летучие сны. Казалось, не приди мужик в этот час, Коротков видел бы то самое настоящее, чего ждешь от жизни, а получаешь в снах.
— Принесли тебя черти… дьявол мокрый!
И он уже со злобой поглядел на бумажный листок, еще хранивший запах непромытой головы мужика.
В этих словах была и открытая лесть и тяжкая обуза. Коротков все утро был зол, накричал на садовника, погрозил расчетом рабочему, пропахивавшему картошку, метался по совхозу, втайне желая, чтоб кто-нибудь его одернул и заставил присесть.
Вызову в контору он почти обрадовался, хотя в обычное время избегал заходить туда — этот полусумрачный склеп, наполненный говором счетных костяшек и скрипом перьев, способен был охладить любой пыл.
В конторе Стручков был сух и точен:
— В тресте получилась заминка с контрактационными суммами. Может сорваться весь наш картофельный план. Я срочно выезжаю. Пробуду дня три. Что мы тут будем делать?
Коротков вздохнул облегченно. Вся утренняя бестолочь в нем вдруг сразу улеглась. Он вынул записную книжку и прочитал очередность полевых работ:
— Снять клевера, сделать первую вспашку жнива, закончить двойку паров на хуторе, поставить механиков на сборку уборочных машин и закончить сборку фур…
Стручков выслушал хмуро и начал записывать в своей книжке. Писал он рывком и также рывком говорил:
— Пары главное. Все машины пустить. А то мы в уборку будем рваться. Ну, я поеду. Вот тебе печать. И чтоб тут никаких! Понял?