Но когда искал глазами ручку, слабость еще раз постучалась к нему соблазняющим вопросом: а может, проехать к Наташе? Нет, нет! Он пересилил и этот соблазн, но долго не мог приступить к письму.
Наташа. Ключи. Лодка на реке. Да, Наташа сейчас была бы очень кстати. Коротков вспомнил первую встречу с ней, когда она, босая, растрепанная, прошла мимо него с ребятами, тащившими из оврага ведра с серой глиной. Он тогда посмеялся над ней и с иронией подумал: вот они, сердцеедки-то деревенские. Но после, когда Наташа заговорила с ним, он устыдился за свою иронию и говорил с Наташей как-то неуверенно, сбиваясь в словах. Прошлым летом он часто заезжал в Ключи, придумывал разные предлоги, всячески подавляя в себе предательскую мысль, что ездил туда исключительно ради Наташи.
Зиму, когда Наташа была далеко, он скучал о ней и в то же время писал длинные письма Верочке, со стыдом уловляя себя на мысли, что писал их только для Наташи.
В трезвые минуты он злился на себя и старался привести себя в систему. Что может быть общего между ним и этой крестьянской девушкой, случайно попавшей в педвуз? У них разное воспитание, разный подход к вещам, и разве Наташа сумеет понять всю сложность его психики и быть ему близким товарищем?
Он давал себе слово не ездить больше в Ключи, но сердце сильнее логики: с каким волнением он ждал дня приезда Наташи на каникулы, как волновался, когда она вышла к нему на крыльцо, еще пыльная, усталая с дороги, и он готов был без конца глядеть в синеву ее глаз и никогда не выпускать из рук ее сильных гибких пальцев.
— Мальчишество!
Коротков с силой поставил перо на бумагу, оно трыкнуло и, разбрызгав чернила, сломалось.