Помню, как однажды папа вернулся из заграничной командировки. Я нетерпеливо прыгала вокруг, пока он выкладывал на стол круглые консервные банки, дефицитную колбасу, блок драгоценных жвачек. Потом присел рядом со мной и полез в карман пиджака. Я замерла в предвкушении – словно посреди лета вдруг появился добрый Дед Мороз с неожиданным подарком. Папа раскрыл большую ладонь и протянул крохотные сережки-гвоздики: золотые, с прозрачными камушками. Они переливались в свете кухонной люстры какими-то волшебными цветами, как в сказке про Серебряное копытце, которую еще недавно он читал мне на ночь. Но тут в кухню вошла мама – сердитая, руки в боки. Заявила папе, мол, рано Кларе покупать всякие побрякушки, маленькая еще. Лучше бы отдал их Лике. Но папа не сдался. Ответил, что Лике привез другие, а эти – специально для меня. Я помню, как сжала сережки в руке – мои, никому не отдам! На следующий же день меня повели прокалывать уши. С замиранием сердца я ждала, пока парикмахерша нажмет на кнопку какой-то машинки. Два укуса – и заветные гвоздики навсегда поселились в моих ушах.
А потом вся моя жизнь полетела к чертям…
Мне было восемь, когда папа умер. Причем так нелепо и глупо – упал на скользкой дороге и ударился затылком об обледенелый бордюр… В школе все шептались и подходили ко мне по одному, чтобы разузнать больше подробностей. Я не отвечала – зачем? Все равно этим тупым одноклассникам начхать и на меня, и на моего отца. Они даже ничего бы не поняли. Я и сама не понимала: как теперь без него жить? Как можно без него жить?
Да, у меня еще оставалась мама. Но она постоянно пропадала на работе: девяностые, денег не хватало, и она пахала в двух фирмах бухгалтером, чтобы нас прокормить. Уходила рано утром, приходила за полночь, когда я уже спала. Я почти ее не видела и очень скучала.
Как-то раз я долго не могла заснуть, обнимала подушку и вспоминала папу. Прошел примерно месяц, как его не стало, а я грустила о нем все сильнее. Целый час ворочалась без толку, потом выглянула в коридор. Из-под двери в мамину спальню пробивалась узкая полоска света. Я тихонько вошла: мама сидела на кровати, обложившись какими-то бумажками. Она подняла взгляд от калькулятора и устало спросила:
– Что ты бродишь среди ночи?
Я ответила:
– Не могу уснуть. Можно, я посижу тут, с тобой? – И юркнула к ней под одеяло, обняв ее теплый мягкий живот.
Мама вдруг нахмурилась:
– Клара, уже очень поздно. Я хочу поскорее закончить и лечь спать.
Ее тон стал серьезным, и я внутренне сжалась. Пролепетала:
– Но мамочка, можно мы немножко поговорим… о папе?
– Нет! – отрезала она и, не глядя на меня, принялась складывать бумаги в ровную стопку. – Иди спать!
В глазах защипало от обиды. Я побрела обратно в свою комнату. Лежала без сна и слушала, как мама плачет в ванной. Мне было так ее жалко! А еще – стыдно. Потому что это я расстроила ее, напомнила о папе… Знаешь, уже потом, повзрослев, я поняла: мама жалела только себя. Вдова с двумя детьми, ей и правда было тяжело. Наверное, у нее не хватало сил отдать мне хоть каплю своего тепла. В то время как Лика сама с готовностью утешала маму, сочувствовала и не доставляла никаких проблем. Они часто вдвоем о чем-то шушукались, замолкая, когда я входила в комнату. Им совсем не было до меня дела…
И я замкнулась в себе. Допоздна бродила по заснеженным улицам или сидела на детской площадке, вспоминая под скрип качелей то, чего уже не вернуть. И в один из таких особенно тоскливых дней на площадке появилась тощая кошка. Она подошла к качелям и вдруг принялась тереться о мои теплые колготки. Я осторожно погладила пеструю облезлую шерсть, ощущая ладонью хрупкие косточки. Такая одинокая, совсем как я. И наверняка очень голодная. Я кинулась домой, проскользнула мимо сестры и шмыгнула на кухню. Там залезла в холодильник и стащила из пакета пару сосисок. Когда вернулась, кошка сидела под качелями и как будто ждала меня. С голодным мявком она набросилась на эти сосиски, едва я успела вытащить их из пленки.
С тех пор у меня появилась подружка. Я назвала ее просто Кошка. Она встречала меня на площадке после школы и нетерпеливо мурлыкала, пока я доставала из ранца трофеи: то кусок котлеты из столовой, то колбасу со своего бутерброда. Потом Кошка забиралась ко мне на колени и довольно урчала, а я грела в облезлой шерсти замерзшие пальцы. Единственное существо на всем свете, дарившее мне тепло и любовь.
Я так привыкла к Кошке, что решилась принести ее домой. Как ты, наверное, догадываешься, мама нас даже на порог не пустила. Мол, неси это блохастое животное откуда взяла, у Лики же аллергия! Ни слезы, ни уговоры не помогли, мама осталась непреклонной: никаких животных в доме не будет. Рыдая, я отнесла Кошку обратно во двор. А через пару дней она исчезла… Каждый день я ждала ее на площадке до темноты, пока мама или Лика, открыв окно, не начинали кричать на всю улицу: «Клара, домой!» Но Кошка так и не вернулась.
