– Дурачина… Если бы она приказала, я бы просто ушел из рубки раз и навсегда. А это просьба, понимаешь? Люди, понимаешь, просят нас, идиотов, быть малость терпимей. Танцы, старичок, принадлежат народу.
Подумать – ну, что тут смертельного? Мир под оливами здорового компромисса. Все равно мы с Сашком – нововводители. Ноктюрн «Гарлем» и «Колыбельная из царства птиц» – это – ого-го!
Но двум ветеранам джазового движения стало тесновато в одной берлоге.
Спустя пару дней сидели мы у приемника и покуривали свои послеобеденные сигаретки. Лагерь залег на тихий час. Сашок, пошарив по шкале, выловил «Голос Америки». Глушили страшно, и мы отвлеклись. Размечтались, как пойдем в тихий час на тот берег. Туда, где дом отдыха ВТО и дачи композиторов.
– Там, у композиторов, своя водочная станция есть, – сказал Сашок. – Может, уговорим дедка на водочной станции, чтобы дав нам водку, – сказал он.
– Не даст, – сказал я, еле сдерживаясь от смеха, потому что из-за Сашкиного дефекта слова у него иногда приобретали самый комичный смысл.
– А то бы, старичок, хорошо. Можно подняться вверх по течению. Там такой островок есть. Высадились бы, искупнувись и, не спеша, обратно. Заметь, обратный путь – вниз по течению, и водка будет как перышко, – он поправил свои уродские очки.
Сашок ни в коей степени не был красавцем. Он имел грубоватое, с крупными чертами лицо, большой мясистый нос, черные жесткие волосы. Такие уродские очки, как у него, будь я очкариком, я бы ни за что не надел. Это была в нем страшно симпатичная черта: он совершенно не заботился о том, как он одет, как выглядит. И при этом всегда выглядел на ять, то есть страшно оригинальной личностью. Я так не мог. Я и брюки гладил в гладилке с девчонками, и ботинки чистил, и носовые платки стирал. Иногда мне казалось, что как типы мы с ним чем-то напоминаем тургеневских героев Базарова и Аркадия Кирсанова. Мы тоже по-своему были начинающими нигилистами, но также, как у Базарова, нигилизм Сашка был глубже и радикальней моего. Я, в свою очередь, не чужд был мягкотелости Аркадия Кирсанова.
Незаметно пролетел тихий час. Почти под самым нашим окном от столов для пинг-понга метрономом зацокал целлулоидный шарик.
Я обдумывал предложение Сашка, и было что обдумать. Даже самовольное купание так жестоко не каралось, как самовольный уход с территории лагеря. За это сразу – за чемоданами и в Москву. Высшая мера.
– Можно быво бы, – продолжал мечтать Сашок, – выпить по паре кружечек пивка в сельпо…
– У тебя что, денежки завелись? – спросил я.
– Седой давно хочет купить у нас пачек двадцать «Дуката». У нас же – нававом.
– Осторожно!.. – сказал я.
– Враг подсвушивает! – подхватил Сашок.
«Интересно, – подумал я, – может, и правда толкнуть пачек пятнадцать-двадцать. Все будут деньги». Странная мысль. Еще за пять минут до этого я никакой нужды в деньгах не чувствовал.
В окно я краем глаза заметил быстро идущего радиста. Вадим почти вломился в рубку, от сильного удара ногой дверь широко распахнулась.
– Покуриваем, мать вашу? – как-то зловеще спросил он и изо всей силы шандарахнул по пепельнице. Та всем своим металлом обиженно залязгала по рубке. Вадим плотно прикрыл дверь и дал себе волю:
– Антисоветчики сраные! – заорал он. С силой оттолкнув Сашка от приемника, он трясущимися руками стал щелкать тумблерами. Только сейчас я заметил, что он весь красный как рак и в поту.
– Нет, вы совсем что ль ох… – транслировать на всю Московскую область «Голос Америки»?
– Ну что ты орешь? – сказал я обиженно, так как мы уже привыкли к уважительному отношению. – В чем дело-то?
– Давно не видели Большой театр? – с издевкой спросил он. – Ничего, завтра увидите.
Таков был лагерный обычай. Когда на утренней линейке старший пионервожатый объявлял: за грубое нарушение лагерного режима такие-то из лагеря исключены, виновные уже давно были в Москве. Потому что пикап, который их отвозил, трогался с неумолимой точностью – ровно в пять утра. Этот самый пикап был чем-то вроде передвижного эшафота и вызывал во мне некоторое подобие средневекового ужаса.
– Ты хочешь сказать, что у нас «Голос Америки» был включен на трансляцию? – с ужасным шевелением волос на голове догадался наконец я.
– Слушай, не надо Ваньку валять. За два километра, из Мосэнерго слышно было. – По его тяжелому дыханию я понял, что все эти два километра он бежал.
– И долго это продолжалось? – с видом настоящего идиота спросил я.
– Все, хватит! Забудьте сюда дорогу! Оба!
Дико пришибленный, я вышел вон.
– Чудище обво, огромно, озорно, стозевно и ваяй, – съерничал Сашок.
– Ваяй, ваяй, – передразнил я. – Ты хоть понимаешь, что мы наделали?
– А что мы такого надевали?
– Человек нам доверял…
– А его просили доверять? Я – чевовек несознательный, за мной – гваз да гваз, ухо да еще ухо.
– Ну ты и…! – едва удержался я от такого слова, о котором потом пожалел бы. И до чего же отвратительным показалось мне сейчас его кваканье на букве эл.
– А ты – амеба! – влепил он мне.
