– Старик, – сказал я, – знаешь, что у меня уже давно в печенках сидит? Что все скачки (так на молодежном сленге тогда назывались танцы), что все скачки в Советском Союзе заканчиваются одинаково – утесовским дуэтом. По-утесовски засипатив, я запел: «Засыпает Москва, стали синими дали. Ярче блешчут кремлевских рубинов лучи»… ну, и так далее. От этого, старик, в конце скачек такая тоска нападает. А я предлагаю заканчивать «Колыбельной из царства птиц» в исполнении Эллы Фитцджеральд, со всякими ее поливками типа: ши-патери-рдьюба, ши-патери-рдьюба, тобарей-тобарей, дую-дую-дую-дую.
– Гениально! – сказал Сашок. – И никаких вандышей, согвасен?
Что значит – согласен? Я был не согласен, а счастлив, что наконец вижу перед собой единомышленника. Ведь джазу сопротивлялись все – и стар и млад, – и не потому, что он был под подозрением у власти, а по каким-то другим, более глубоким причинам. Уже значительно позже один мой товарищ, кажется, верно угадал, в чем дело: «Славянское ухо, старичок, – сказал он, – воспитанное на ассонансных созвучиях, не переносит джазовых гармоний».
– А за что ты любишь джаз? – как-то спросил Сашок.
– Сам не знаю… От него такое ощущение, словно прокусываешь сочное яблоко. Он веселый.
– У тебя не интеллектуальное, а чувственное восприятие, – заумствовался Сашок.
– Будто твой любимый Армстронг – интеллектуален. Скажи еще – философичен.
– Ну, зачем так? Осторожно…
– Что осторожно? – вылупился я на него.
– Осторожно, – со значением повторил он, подняв палец.
А! – наконец догадался я.
– Враг подслушивает, – закончили мы хором.
Хорошая шутка. С ее помощью можно в одну минуту замирить любой спор.
Танцы начались с заявки двух девчонок из третьего отряда. Подбежав к открытому окну рубки, они попросили:
– Мальчики! Поставьте «Прости меня, но я не виновата».
– Счас прям, – ехидно сказал я. – Сашок! Поставь-ка им ноктюрн «Гарлем».
Скажу вам, это ощущение! Над тысячу раз виденной, деревянной, глубоко нашенской танцплощадкой зазвучал такой фирменный сакс, что, чуть было не сказал, все вокруг преобразилось. А может, и преобразилось…
Танцплощадка была еще полупуста. Редкие пары, в основном девчоночьи, пошли топтаться по ее деревянной палубе. Во «Второй Рузе» – лагере для малышей – Юлик запел на серебряной трубе сигнал отбоя: спать-спать по палатам. Далеко-далеко приглушенно залаяли собаки, обозначая протяженность невидимого во тьме пространства…
У меня сладко заныло сердце. Когда-то и я был малышом и жил во «Второй Рузе». Хорошо там – каждый отряд живет в своем отдельном коттедже. А у нас в «Первой Рузе» два здоровенных двухэтажных барака, каждый на шесть отрядов.
– Старик, – сказал Сашка, – мы одного не учли. Джазовых пвастинок мавовато.
Это была и моя мысль, но я подумал, что вот сейчас-то оно и решится. Или мы проявим твердость, или… пиши пропало – все пойдет по старинке.
– Ты что? Боишься гнева темных, не просвещенных джазовой мыслью масс? – подковырнул я.
– Да нет, чего их бояться, – не очень уверенно сказал он.
– Старенький, будем крутить те, что есть. И только джаз, – сказал и сразу же пожалел я. Но не отступать же было. Это сначала немного страшновато, потому что берешь на себя. Получалось, что Сашок – за мной, а я – за кем?
Раз мы отказали девчонкам и поставили «Маршрут 99», в другой раз поставили «Солнечную сторону улицы», в третий – «Когда святые маршируют». Наконец удовольствие от перевоспитания масс резко пошло вниз.
Неожиданно к окошку радиорубки подошла вожатая второго отряда Тоня.
– Володь! – сказала она мне. – Кажется, белый танец объявили.
Как? Уже объявили? Эти два слова «белый танец» действовали на меня магически. Сколько раз, услышав их, я ожидал, что из сырого тумана с запахами лопухов, крапивы и махорочных сигарет возникнет и сама подойдет ко мне такая девчонка, какой, может, и во всем лагере, и на всем белом свете не было. Я был уверен, что эти два слова могут создавать даже и не существующее…
– Я тебя приглашаю. – Легкий удар тока с частичной парализацией дыхательной функции!
Выглядела она потрясающе: в темно-синей обтягивающей юбке и в нежно сквозящей розовой гипюровой кофточке, под которой просвечивало то, что я и разглядывать-то не смел. Я, как загипнотизированный взобрался на подоконник и выпрыгнул к ней во тьму.
– Сашок! – попросила она. – Поставь, пожалуйста, для нас «Ночь коротка» и объяви «белый танец».
– Объявляется бевый, – прорычал в микрофон Сашок голосом Луи Армстронга и сделал паузу, – танец!
