Но пока этого не произошло, он познакомился с её родителями, сынишкой – как-то в выходной ходили с ним в зоопарк. Это хорошо. Не нравилось только то, что Людмиле приходилось врать сыну, говоря, что она уезжает в короткую командировку, когда оставалась ночевать у Семёна. Но в такой ситуации уж ничего не поделаешь. Зато всё изменилось, когда Валерик пошёл в школу; она записала его в группу продлённого дня, и приходилось каждый раз его забирать из школы, изредка поручая это родителям, которые к тому же сами работали. Для встреч с Семёном Людмила теперь могла рассчитывать только на выходные, да и то неполные, так как необходимо с сыном гулять, заниматься, готовить к урокам – в общем, тем, о чём обычно не любят говорить, считая это родительскими обязанностями.
В будни Семён оставался один, приходя с работы, зависал в ютубе, и более всего его интересовали бои на Донбассе и под Херсоном. Ещё летом стало заметно, что снизился темп наступления, войска явно устали, хотя, надо думать, их периодически выводили на отдых и переформирование, но личного состава не хватало для растянутого более чем на тысячу километров фронта, а где в редкую нитку и закрывали его, там оголялся тыл, ибо отсутствовала вторая линия сдерживания, но далее теоретического осознания надвигающейся угрозы практически ничего не делалось, чтобы изменить ситуацию. И было понятно, что уж если с каждым днём страна всё более втягивалась в конфликт, постоянно обострявшийся западным участием и мобилизацией с украинской стороны, то и самим необходима мобилизация, причём во всех смыслах. Редкие удары по инфраструктуре глубинных районов Украины наносились, но они не могли обеспечить значительного поражения, если по-прежнему в Киев прибывали поезда с западными «гостями», будто дразнящими своим присутствием людей по ту линию фронта. Они свободно разгуливали по городу с украинским президентом, фотографировались, и создавалось впечатление, что ничего особенного не происходит в стране, если фронт от столицы чуть ли не в тысяче километров, при этом «Калибры» достают всю территорию противника, но почему-то почти не трогают Киев и его инфраструктуру. Вот же ударили по Харьковской ТЭЦ и по электрическим сетям иных городов, обесточили их, погрузив в темноту, после теракта на Крымском мосту, но вскоре забыли эту тему, тем самым ввергнув в печаль желающих побыстрее закончить кровопролитную операцию. Дававшиеся объяснения о защите мирного населения теперь уже окончательно в расчёт не принимались, особенно когда в начале сентября Украина, проверив себя на херсонском направлении и ничего там не добившись, начала массированное наступление восточнее Харькова. Очень быстро союзные войска попятились и сдали Балаклею, Изюм, не задержались в Купянске, дошли до Лимана, но и его в конце концов оставили. Часть населения вместе с учителями, полицейскими успели всё-таки эвакуировать, но осталось много и тех, кому предстояло пройти фильтрацию нацистов, издевательства и испытать на себе их пещерную злобу.
Всё это не давало покоя Семёну, получалось, будто бы зря он срывался добровольцем в желании помочь стране, русским людям на Украине, получил ранение и много семейных проблем. В какой-то момент у него вновь мелькнула мысль отправиться на фронт и доделать прерванное дело, потому что не мог спокойно относиться к каждодневным обстрелам Донецка, Горловки, Макеевки и других городов. Нацисты дотянулись и до Херсона, Мелитополя – везде и всюду им не давали покоя русские, хотя почти все они говорили на одном языке, ничем внешне не отличались, но в них жило главное отличие: проданная дьяволу душа. Именно это толкало их на безумные поступки, такие как постоянные обстрелы Запорожской атомной станции. Это-то как можно объяснить? Каким умом надо обладать, вернее отсутствием его, чтобы забыть обо всём на свете, даже о себе, своих семьях. О других же людях они, очевидно, вовсе не думали, и создавалось впечатление, что всё делали для того, чтобы поломать всё и вся, лишь бы возвыситься, лишь бы услужить западным хозяевам, накачивавшим страну вооружением и ненавистью.
