– Запоминай, студент… – начал он учить бойца. – Вставляешь вилку под наклоном, на ощупь находишь посадочное гнездо на подшипнике и возвращаешь в нормальное положение, одеваешь чехол, присоединяешь шток – готово. Неплохо бы при этом прокачать цилиндр. Иди за руль.
Прокачали они цилиндр сцепления, водила подлил тормозухи, а Прибылой быстро нырнул в окоп, где его ждал майор, сразу спросивший:
– Теперь нормально?
– Пока да, но вилка изношена, надо будет со временем менять.
– У вас какая гражданская специальность?
– Инженер…
– А почему тогда рядовой, если инженер?
– В армии служил до универа, а когда учился, то военной кафедры не было. А после работал специалистом по эксплуатации и ремонту транспортных средств.
– Почему же на это не обратили внимание в военкомате при мобилизации? С вашими знаниями не место в окопах. К тому же вы успели поучаствовать в спецоперации и были ранены?
– Так и есть.
– Где пришлось повоевать?
– Недалеко здесь, под Рубежным… В апреле месяце добровольцем по казачьей линии. Правда, недолго – в госпиталь загудел.
– Долго-недолго – это как посмотреть. Бывает и несколько минут достаточно для… – Майор не договорил, нахмурился, но быстро сменил выражение курносого лица. – В общем, человек, судя по всему, вы опытный, поэтому выбирайте: или ко мне водителем, или в рембат? Пока выбирайте! У них как раз не хватает людей с опытом. Он недалеко отсюда, в Червонопоповке.
Семён замялся, сразу подумал о Толяне, о Перфильеве. Получалось, если согласиться с условиями майора, как смотреть после этого в глаза землякам? Ведь сразу отвернутся и будут вспоминать тяжёлыми словами: мол, спасовал, нашёл тёплое местечко!
– Не слышу ответа?
– Не хотелось бы, я уж привык со стрелками…
– А если прикажу?!
– Тогда деваться будет некуда… – не глядя на майора, вздохнул Семён.
– Договорились. Жди, боец, приказа и повышения в звании. – Подумав, спросил у стоявшего рядом комроты Тундрякова: – Успел он проявить себя?
– Даже очень! Несколько противников на счету! Готовим документы для награждения!
– Ну, с таким не пропадёшь!
Майор попрощался с капитаном, с лейтенантом Акимовым, выглянувшим из-за спины Тундрякова, и отбыл в штаб, находившийся за перелеском, к югу от их дислокации. Капитан отправился в блиндаж, а Семён сразу обратился не по уставу к Акимову:
– Несправедливо получается! Я вполне привык к ребятам, к землякам!
– Сам напросился, никто не просил лезть под машину. И вообще, Прибылой, другой бы на твоём месте радовался, а ты геройствуешь. Откуда тебе знать, где твоё место на фронте, где больше пользы принесёшь. Комбат прав!
– Попросите ротного связаться с комбатом, чтобы тот не забирал меня!
– И не подумаю, как говорится, поперёд батьки в пекло лезть. Не переживай. У нашего майора сто пятниц на неделе – забудет. Нас таких у него – пропасть!
«Лейтенанта, конечно, можно понять, почему он не хочет высовываться, – подумал Семён, когда остался один и завис в раздумьях. – Я вот высунулся… Теперь все будут думать, что мне повезло, но это как сказать. Сегодня „повезло“, а завтра как всё обернётся – бог весть. И вообще об этом надо поменьше думать. Да, может, и прав лейтенант: на словах одно, а на деле всё похерится в тот же день, забудется в суете и бестолковщине».
Но майор ничего не забыл. Через два дня в роту пришёл приказ о командировке рядового Прибылого в распоряжение штаба батальона с присвоением звания «сержант». Вскоре за Семёном пришла машина, он собрал в рюкзак вещи, кинул за плечо автомат и, обнявшись с Толяном, сержантом Перфильевым, попросил:
– Не обессудьте, ребята. По-дурацки как-то вышло.
– Да мы всё понимаем. В одном батальоне служим. Увидимся, даст Бог!
В последнее время Маргарита жила предчувствием чего-то неотвратимого, такого, что приближалось с каждым новым днём. Мысли, конечно, были о Ксении, ведь надо что-то делать, чтобы ускорить её розыск, как-то определиться в ту или иную сторону и найти какую-то ясность, хоть какое-то достоверное подтверждение её судьбы. Анонимное письмо она всерьёз не воспринимала, оно казалось надуманным, будто тот, кто сочинял его, преследовал свои неблаговидные цели, поэтому опасалась всякого случайного звонка, нежданного письма или записки. При Германе Михайловиче она ни о чём таком не думала, даже не предполагала, защищённая от всех напастей, забот, и лишь занималась домашним хозяйством, в последние годы воспитывала внучку, ворчала при этом то на мужа, то на дочь; иногда и зятю доставалось. Но теперь всё это осталось далеко-далеко, и ей очень хотелось вернуться в те дни, казавшиеся теперь такими сказочными, уютными, что временами хотелось плакать от понимания недостижимости прежней жизни. Сейчас же необходимо всё забыть, жить новыми заботами, если изменить ничего невозможно.
