– Как я не хочу сидеть в этом смешном кресле! Я не маленькая!
– Вот исполнится семь лет, тогда кресло снимем. – И добавил для родителей: – Ворчит барышня!
Когда они отъехали от дома, Семён достал телефон, нашёл номер тёщи, сказал дочке:
– Поговори с бабушкой, скажи, что мы возвращаемся!
Виолка поговорила с Маргаритой совсем немного и передала трубку отцу.
– Семён, ты не против, если Виолка сегодня побудет с тобой, а то у меня уйма забот скопилось.
– Запросто, моя же дочь!
Хотя он и легко с огласился с тёщей, но до конца не понял её, потому что никогда она не отвечала так. «Наверное, из-за своего хахаля заволновалась. Ведь не зря Виолка упоминала о нём…» – невольно подумал он.
Вспомнив, что еды у него почти не осталось, да и та теперь недельной давности, Семён сказал:
– Надо нам, доча, в магазин заехать.
С костылём много не унесёшь, но пакет еды набрал: молочки для Виолки, мяса, хлеба, мандаринов, яиц. Вроде бы и немного, но ему какая-то женщина даже помогла донести пакет до машины.
Донесла и спросила:
– Наверное, с войны вернулся?
– Оттуда…
– А у меня сынок воюет! Всё моё сердце исстрадалось!
– Вернётся, мать, никуда он не денется. Спасибо за помощь!
Машину в гараж он не погнал, оставил у подъезда, чтобы не таскаться с Виолкой. Поднялся на лифте к себе на этаж, открыл квартиру и сказал дочке, помня, что она пока ни разу у него не была:
– Вот здесь я и живу! Проходи – хозяйкой будешь.
– А я знаю. Мы с бабушкой здесь были!
Они помаленьку разобрались, Семён поставил на плиту кастрюльку с мясом, налил Виолке чашку сладкого кефира, и чем бы ни занимался, из ума не выходила Маргарита. «Что-то с ней не так?» – эта мысль сверлила и сверлила мозг, и он не мог найти для себя ответа.
А у Маргариты своя песня, и не та, о которой предполагал зять. В последнюю неделю, когда он увёз дочку в Затеряево, она не находила себе места от свалившихся несчастий, более всего от адвоката. Её уже дважды вызывал следователь, и она узнала от него, что адвокат давно разведён, в своей среде особенным авторитетом не пользуется, хотя ничего криминального за ним не замечено. И непонятно, что его свело с мужем. Помнила лишь, что Герман хорошо отзывался о Померанцеве, считая его специалистом высокого класса. «Специалист он, может, и высокого класса, но в душе негодяй, а по сути – преступник. И как я доверилась ему, а самое гадкое – целовалась и обнималась с ним! Это мне за всё наказание божие, и поделом. Заслужила!» Эта мысль к ней пришла несколько дней назад и не давала покоя. В какой-то момент Маргарита даже подумала, что чёрная полоса продолжится, если она ничего не сделает, чтобы очистить душу. А что она может сделать? Пойти в церковь и покаяться? Ну, хорошо, покаялась, а далее что? Всё равно грехи-то её с ней остались, хотя попытка очистить душу сама по себе неплоха. Но полного-то очищения всё равно не будет! Вот если бы… Но на это надо решиться. Два дня она мучилась и решилась, найдя простой способ избавиться от своего невольного стяжательства, в которое она сама же себя и ввергла в тот момент, когда после смерти мужа забрала деньги из его сейфа, и при деньгах был список меценатов, пожертвовавших средства на конкурсные премии. «Ведь что проще: надо извиниться, вернуть деньги этим людям и жить спокойно!» И от этой мысли она будто воспарила. Оказывается, как легко быть счастливым!
Она начала обзванивать людей по имевшемуся списку, представлялась и говорила всем примерно одно и то же: «Уважаемый такой-то! Приношу свои извинения – я была не права, когда убедила суд с помощью адвоката не признавать за собой долг. Но теперь я обнаружила в бумагах Германа Михайловича некий список фамилий, которые обозначались рядом с суммой. Помня фамилии, звучавшие на суде, я поняла, что это и есть те деньги, из-за которых разгорелся сыр-бор. И не моя вина, что я этого не знала. Теперь справедливость восстановлена, я готова вернуть ваши взносы». Раз за разом разражаясь искупительной тирадой, она ожидала, что тот, кому она звонила, тотчас кинется за своими деньгами, но почти все отказывались, обставляя отказ разными отговорками, примерно такими: «Ну, что вы, Маргарита Леонидовна, какие деньги?! Брать их – это предать Германа Михайловича. Оставьте себе – пригодятся на памятник незабвенному человеку!» Слушая такие речи, Маргарита не понимала, что происходит и почему эти люди так изменились: то чуть ли не на части рвали, а то сразу пошли на попятную? Или для них не деньги были главным мерилом, а чувство обманутости, которое дороже любых денег, а, главное, обиднее. Вот, наверное, в чём причина. Среди «отказников» лишь один согласился забрать деньги – некто Тимофей Семибратов, но и то не сразу, а через несколько дней обещал заехать, когда оправится от болезни.
Покончив с одним делом, она вспомнила о Подберёзове и позвонила ему.
– Валентин Сергеевич, хочу вам сообщить, что я не желаю участвовать в вашем фальшивом конкурсе! Радуйтесь и продолжайте тянуть одеяло на себя. У вас это хорошо получается.
– Но вы же внесли деньги!
