Дни бежали. Вот уж и заканчивался ноябрь. За окном пусто, уныло, гуляют только промозглые ветры да срывается с серых небес то морось, то снежинки. Все мысли мои, да и, кажется, я весь там – в доме матушки Главы. Я уже начал привыкать к роскоши, к запахам этого семейного ларца, в котором лежала убитая несчастьем женщина. И даже вне этого дома я вдруг нет-нет да и ловил себя на том, что хочу ее видеть. Я уже и забыл, когда последний раз был на даче и встречался с Анютой. Впрочем с Анютой мы постоянно на связи – она в курсе моих проблем с исцелением матушки главы и не торопит нашу встречу. А если учесть, что осенью у меня традиционно полно клиентов, и я зверски устаю, встречи само собой, откладываются. Не забывает «делать звонок» Пахомыч. Там, на даче у моей живности, кажется, процесс пошел и моя самочка-крольчиха «понесла».
Жигуленок стоит сиротой под окном общаги. Какие-то уроды сняли боковые зеркала. Тесть посоветовал не ставить новые, «не дразнить лиха». В салоне-то есть все равно зеркало заднего вида. Но я очень расстроился и начал искать по газетам объявление о сдаче гаража на зиму. Пока однажды тесть не предложил перегнать мою «копейку» на стоянку во двор военкомата. Там он ее когда-то ставил. Договорился.
И все же я верил в успех. Всякий раз, встречаясь с Галочкой Сергеевной, я поражался ее чувственным глазам, каким-то очень редким, эдакого одухотворенного радостью жизни ребенка. Они ни образом ни подобием не походили на волчьи глазки сынка – должно быть в этом месте природа обманулась и ДНК юркнул в далекую, фантомную пропасть предков. И всякий раз вместе с нахлынувшим на меня волнением, я чувствовал какое-то особое, человеческое расположение к этой женщине. Тонувшая в богатстве и подобострастии окружения – она была одинока, а эта беспомощность только усиливала одиночество. Однажды я, сам не зная почему, спросил у нее:
- Галочка Сергеевна, вы верующая?
Она призадумалась. Поджала губки.
