Для меня слова пусты и я легко произношу их. Главное, что я знаю и те, кто мне дорог. А что думают остальные… да кто они мне, чтобы о них думать? Наталья смущенно (вот уж не подумала бы) отводит взгляд, а я браво продолжаю:
— Он отдает мне Егора, так что своего нового мужа я воспитаю сама.
— Как отдает? Он же тебя ненавидит.
— А Егор любит.
— Тебе не кажется, что муж оставляет отходные пути, чтобы вернуться?
— Не кажется.
Уже в больнице я поняла, что видения, тогда, за домом, когда я умирала, не были бредом. Я, действительно, видела своего мальчика и склонившегося надо мной Яра. Он сказал, что не может… не может… а потом появился Макар. Но Наталья первая и, пожалуй, единственная, кто узнает эту деталь.
— Он сказал, что не может прикоснуться ко мне после своего охранника.
Есть слова на которые нечего ответить, поэтому я перевожу разговор на другую тему.
— А что у тебя? Лицо, вроде ты что-то затеяла, и это что-то мне определенно не нравится.
— Думаю, он просто струсил, — говорит Наталья, поднимаясь к окошку.
Любит своего, высматривает, а мучает зря. И сама мучается, я же вижу. И говорить о задуманном не хочет, а кажется, Матвей таки оказался прав и она готовится к бегству. Вот и я бегу от случившегося. Да, бегу, сейчас я это отчетливо понимаю. Если предположить, что секс был, а на видео он был явно, и если верить глазам и ушам, то я кончала. А я никогда не кончала с Яром. Ну если без языка… А теперь сопоставим: врач говорит, что я беременна от другого, Яра накачивают каким-то «озверином», плюс наркотик усугубляется алкоголем (возможно, даритель «озверина» и был инициатором «выпить за жизнь»), а потом подсовывают видеозапись, где женщина, которая с ним никогда не кончала, просто пресыщена оргазмами.
Что чувствует озверевший мужчина? Дикую обиду, отчаяние, свою слабость, а наркотик все это трансформирует в ярость. Он пытался сдерживаться — ласки были нежными, пытался. А я пыталась избежать его ласк.
Я не оправдываю его. Я просто анализирую. Но для полной картинки мне все-таки нужно поговорить с Макаром. Набираю его номер и предательски хриплым голосом говорю:
— Думаю, нам стоит поговорить…
— Да, — говорит он, — хочу.
Я слышу его дыхание в трубке, и еле дыша от волнения, спрашиваю:
— Когда?
— Могу приехать сейчас.
Я молчу: так страшно… узнать.
— Могу заехать утром и отвезти тебя в квартиру, где ты будешь жить после больницы. Там и поговорим. Я как раз сейчас ищу варианты.
Он снимет для меня квартиру… Ну да, мне же нужно где-то жить… Он снимет для меня квартиру и предлагает встретиться с ним… один на один… Мне жутко, но я ведь знаю, как выглядит мой кошмар, уже знаю, а теперь я просто к нему прикоснусь. Но что, если в реальности все так и было — спала, не знала, что сплю с другим мужчиной, но истошно кончала? Что, если я и правда шалава?
— До завтра, — говорю я и моя рука, слабея, выпускает на кровать телефон.
Оборачиваюсь, чтобы положить его на тумбочку и вдруг замечаю оставленный бабулей и Егором ноутбук. Мой ноутбук, узнаю; тот самый, что мне подарил Яр. Зачем его принесли?
Включившись, ноутбук вместо заставки отображает фотографию бабули с Егором, а внизу высвечивается подпись курсивом: «Мы тебя любим!»
И я, уже не пряча слез и улыбки, совсем как радуга в дождик, думаю: а и путь кто-то мнит, что шалава! Меня и такой любят!
Рассвет пробивается нерешительно, чуть дрожа на пушистых ветках сосен. А вдруг прогонят? А вдруг ночь еще не ушла? После дождя город сонно смахивает с серых ресниц влагу, асфальт счищает с себя грязь шинами и ветром, воробьи, нахохлившись, чирикают, прогоняя уныние, а вороны с размашистым «ка-ар!», раскачиваются на проводах перед окнами, заменяя будильник.
Но я давно не сплю нормально, еще с той ночи, когда Яр выбросил меня из дома, а я за проживание в барских хоромах расплатилась кровью своего ребенка. Иногда проваливаюсь в дрему, но болезненную, тянущую за собой, а к утру выталкивающую из колючих объятий с головной болью. Иногда меня подхватывает полусон, но стоит шевельнуться Наталье, и я мгновенно открываю глаза. Я выспалась, пока болталась между жизнью и смертью и пока лежала в реанимации, а сейчас боюсь не успеть — не пожить — нет, такой пустяк; боюсь не успеть расплатиться.
Я не могу позволить Яру отделаться деньгами, они для него ничего не значат. Мне нужно взять что-то такое, что бы представляло для него хоть какую-то ценность. Егор, как и я — завеса, мешающая размахивать руками в тесном душе, поэтому он будет только рад от него избавиться. Я с удовольствием возьму мальчика к себе, мне тоже одиноко в этом городе, и в сердце и вообще; а вот имя, род, репутация — здесь можно сильно задеть. Одна не справлюсь, с Макаром будет намного проще. Хотел меня? Пожалуйста, теперь и прятаться не придется, бери. А я почти здорова, сегодня-завтра выпишут, и вуаля, смогу. Теперь я многое смогу, даже отдаться другому, не думая при этом о Яре.
Или…
Трусиха! Жуткая трусиха!
