Конечно, я бы рассказала Люсиль и даже собиралась это сделать, когда мысли прояснятся. Я было начала говорить: «На озере, у моста», но великодушно решила, что сестра заслуживает ответа получше. Вообще‑то, мне очень хотелось подробно рассказать ей, где я была, и как раз от осознания важности этого рассказа я уснула. Мне снилось, как мы с Сильви парим в темноте, не зная, где находимся, или Сильви знала, но мне не говорила. Мне снилось, что мост – это желоб, ведущий в озеро, и что красивые поезда один за другим соскальзывают в воду, даже не потревожив поверхность. Мне снилось, что мост – это остов сгоревшего дома, в котором мы с Сильви ищем детей, живших там, и мы даже слышим их, но никак не можем найти. Мне снилось, что Сильви учит меня ходить под водой. Такое медленное движение требовало терпения и изящества, но тетя тащила меня за собой в медленном вальсе, и наша одежда развевалась, словно одеяния нарисованных ангелов.
Кажется, Люсиль со мной разговаривала. Думаю, она говорила, что мне не следует оставаться с Сильви. Вроде бы речь шла о моем благе. Сестра теребила складку на колене джинсов – брови нахмурены, взгляд спокойный, – и я уверена, что она разговаривала со мной со всей рассудительной теплотой, но я не слышала ни слова.
В последующие недели к нам дважды заходил шериф, высокий и тучный мужчина. Он стоял опустив голову, сложив руки на животе и чуть покачиваясь на пятках. На нем был серый костюм – отутюженные брюки и пиджак, туго обтягивающие спину и плечи, как обивка обтягивает кресло. Оба раза он останавливался в дверях и разговаривал о погоде. По всему было видно, что шериф чувствует себя неловко. Он прикусывал губу, смотрел то в пол, то в потолок и говорил еле слышно. На День независимости этот же человек, надев замшевый костюм и сапоги из тисненой кожи, регулярно ехал во главе парада верхом на широкогрудом гнедом жеребце и нес огромный флаг, упирая его в стремя. За ним следовал дряхлый вождь местного племени со своей падчерицей-полуирландкой и старшими детьми от ее первого брака. Потом шли мажоретки. Разумеется, я понимала, что шериф выполняет не только церемониальные функции. Жители Фингербоуна и окрестностей имели склонность к убийству. И казалось, что мелких преступлений тут случалось столько же, сколько и серьезных. Учитывая близость озера и железной дороги, учитывая метели, наводнения, пожары на фермах, лесные пожары, общедоступность ружей, медвежьих капканов, самогона и динамита, учитывая всеобщее одиночество и религиозность, которые вызывают неистовство, учитывая скученность семей, – проявления насилия были неизбежны. Ходило бесчисленное множество жестоких историй, похожих одна на другую и отличавшихся лишь жуткими деталями сюжета – слишком печального, чтобы рассказывать его кому‑то, кроме незнакомца, с которым почти наверняка никогда больше не встретишься. Десятилетиями этого самого шерифа вызывали, словно повитуху, руководить поиском причин подобных случаев в канавах и темных местах, в кровавых чреслах обстоятельств. Поэтому можно было предположить, что он повидал всякое. И все же его явно смущала необходимость стучать в нашу дверь: он был так немногословен от смущения и сожаления, что Сильви с легкостью делала вид, будто причины появления шерифа совершенно незначительны.
Он приходил не по поводу кражи лодки, хотя о ней заявили. И не по поводу моих прогулов, хотя я уже почти достигла того возраста, когда можно было при желании бросить школу. И не из‑за того, что Сильви продержала меня на озере всю ночь, поскольку никто не знал, где мы были. Все дело было в том, что мы вернулись в Фингербоун в грузовом вагоне. Сильви была неисправимым перекати-полем и теперь превращала в такое же перекати-поле и меня.
Фингербоун неуклонно приходил в упадок. Здесь не было ни единого человека, кто не знал бы, какие слабые корни имеет этот город. Каждый год он страдал от наводнений, а однажды тут случился пожар. Довольно часто останавливалась или горела лесопилка. Говорили, что в других местах все иначе, и любой мог почувствовать особенно унылым вечером, что Фингербоун – ничтожная дыра.
