Мотивы визитов дам в наше жилище были сложны и непостижимы, но в целом сводились к одному. Их обязывали прийти внушенные им понятия о благочестии и благовоспитанности, а также стремление и решимость удержать меня, так сказать, под безопасным кровом. Поскольку соседки уже наверняка заметили, что в последнее время я почти не расчесываю волосы, зато постоянно накручиваю прядь на палец и сую в рот. За эти месяцы гостьи даже не смогли убедиться, что я умею говорить, потому что разговаривала я только с Сильви. То есть у дам были основания полагать, что мои навыки коммуникации потихоньку размываются и скоро я не смогу жить в прибранном доме с застекленными окнами и буду потеряна для обычного общества. Я стану призраком, и человеческая пища не сможет утолить мой голод, и руки мои будут проходить сквозь их пуховые одеяла и пышные наволочки, не ощущая их и не умея ими насладиться. Словно воспарившая душа, я найду здесь лишь образы и подобия вещей, необходимых для жизни. Если бы гора, нависающая над Фингербоуном, была Везувием и однажды ночью залила весь город лавой, а немногие уцелевшие и любопытствующие пришли бы посмотреть на это зрелище, оценить ущерб и расчистить улицы и дома при помощи динамита и лома, они нашли бы окаменелые пироги и остатки запеканок и посмеялись бы над их видом. Вот так и бродяги, сняв шляпу и входя на кухню в жестокую непогоду, могут заглянуть в гостиную и пробормотать: «А у вас тут мило», – и хозяйка, держащая одного из них под локоть, знает, что этот одинокий бездомный человек, не нашедший места в жизни, рано или поздно скажет «спасибо» и уйдет в ночь, так и оставшись самым голодным существом на свете и не найдя здесь никакого утешения, оставляя чужой дом, словно шелуху, сметенную в угол порывом ветра. Но с чего бы хозяевам дома чувствовать вину, если эти безымянные духи заглядывают в освещенные окна без всякой зависти и воспринимают даже лучший ужин как должное?
Представьте себе, что Ной разобрал собственный дом и построил из досок ковчег под недоверчивыми взглядами соседей. Наверняка Ной объяснил, что днище нужно промазать смолой, чтобы ковчег мог всплыть к самым облакам, если потребуется. От грядки с салатом и надежного фундамента не будет никакого толку: тут нужны компас и киль. Соседи, сунув руки в карманы и прикусив губу, возвращались к своим домам, которые теперь почему‑то казались неподходящими. Вероятно, в силу своего благочестия, и наши гостьи не желали, чтобы я погрузилась в унылое чувство отверженности, когда из‑за полученного откровения начинаешь ощущать превосходство над соседями.
– Были известия от отца девочек?
Сильви, должно быть, покачала головой.
– А от мистера Фишера?
– От кого?
– От вашего мужа, милая.
Сильви рассмеялась.
Последовало долгое молчание.
Потом кто‑то спросил:
– Вы знаете, зачем мы задаем все эти вопросы?
Возможно, Сильви кивнула. Возможно, покачала головой. Но не произнесла ни слова.
Дамы продолжали настаивать:
– Некоторые – некоторые из нас – считают, что Рути… что каждая девочка заслуживает приличной жизни.
– На ее долю выпало столько бед и печалей…
Да уж, немало печалей, видит Господь, тут не поспоришь. Так и есть.
– Вообще‑то, живется ей вполне неплохо, – заметила Сильви.
Бормотание. Потом одна из дам заявила:
– Она кажется такой грустной.
И Сильви ответила:
– Ну, ей и в самом деле грустно.
Молчание.
– Повода для печали у нее хватает. – Сильви улыбнулась: – Я не говорю, что она обязана печалиться, но, вы же понимаете, кто на ее месте не грустил бы.
Снова тишина.
– В семье всегда так, – продолжила Сильви. – Сильнее всего начинаешь ценить родных, когда они уходят. Я когда‑то знавала женщину, у которой было четверо детей, и вроде бы она о них совершенно не заботилась: пичкала стручковой фасолью на завтрак и даже не следила, чтобы они надевали обувь из одной пары. Мне так рассказывали. Но я познакомилась с ней, когда она уже состарилась, и у нее в доме стояло девять кроваток, все в идеальном порядке, и каждую ночь она ходила от одной кроватки к другой, снова и снова кутая воображаемых детей. По-настоящему у нее было всего четверо, но когда все они покинули ее, детей стало девять! Возможно, она слегка свихнулась, но вы же понимаете, о чем я. А вот Хелен и папа никогда не были близки.
Молчание.
– Теперь я смотрю на Рути и тоже вижу Хелен. Поэтому семья так важна. Другие выходят за дверь, и только их и видели!
Молчание. Кто‑то заерзал на диване.
– Родные люди обязаны держаться вместе. Иначе все выходит из‑под контроля. Вот взять моего отца. Я даже толком не помню, каким он был. В смысле, когда был жив. Но с тех пор я вижу отца везде, и во сне… Как та бедная женщина с девятью детьми. Она всю ночь не смыкала глаз!
Довольно долго никто ничего не говорил. Наконец одна из дам пробормотала:
– О родных печалишься, верно.
А другая добавила:
– Я потеряла дочку шестнадцать лет назад в июне, и до сих пор ее лицо стоит у меня перед глазами.
Потом еще кто‑то сказал:
– Когда они рядом – это всегда непросто, но когда теряешь их…
Мир полон бед. Тут не поспоришь.
