Луна светила ярко, но находилась у тети за спиной, и выражения лица было не разглядеть. Света было столько, что звезды почти пропали, а через все озеро, насколько хватало глаз, тянулась сверкающая дорожка. В лунном свете лодка сохраняла цвет долго пролежавшего в воде дерева, как и при свете дня. Осмоленный мост казался чернее, чем днем, но лишь самую малость. Свет создавал вокруг головы Сильви что‑то вроде нимба. Я видела ее волосы, хоть и не могла различить их цвет, видела очертания плеч, рук и весел, снова и снова перемешивающих осколки лишенного окраски и образов света. Огни Фингербоуна начинали гаснуть, но они ничего не прибавляли к общей освещенности и ничего не могли от нее убавить.
– Долго еще? – спросила я.
– А? – откликнулась Сильви.
– Долго еще?
Сильви не ответила, поэтому я сидела очень тихо, кутаясь в ее плащ. Она начала мурлыкать песенку, и я стала ей подпевать. Наконец она произнесла:
– Мы услышим его раньше, чем увидим. Мост задрожит.
Мы обе сидели тихо, потом снова начали напевать. Между тьмой и водой дул кисловатый, как монетка, ветер, и мне до смерти хотелось быть где‑нибудь в другом месте, и это желание вместе с лунным светом делало мир бескрайним. Сильви не чувствовала времени. Часы и минуты она отсчитывала по поездам: мы ждали состав, который приходит в без восьми минут десять. По Сильви нельзя было понять, беспокоится она или нет, – так же, как она не показывала, удобно ей или нет. Она просто сидела тихо, если только не напевала, и неподвижно, если только не гребла, чтобы нас не унесло под мост. Я ненавидела ожидание. Если я на что и могла пожаловаться, так это на ожидание, из которого, казалось, и состояла моя жизнь. Я вечно ждала – прибытия, объяснений, извинений. Но их никогда не было, с чем я могла бы смириться, вот только всякий раз, едва я начинала привыкать к границам и масштабам одного момента, меня выбрасывали в следующий и заставляли снова гадать, не таятся ли в его тенях какие‑то призраки. То, что большинство моментов, по сути, были одинаковыми, ничуть не уменьшало возможности того, что следующий момент окажется совершенно другим. Именно поэтому обыкновенное требовало самого пристального внимания. Любой томительный час мог оказаться последним в своем роде.
– Сильви, – позвала я.
Она не ответила.
И каждый момент настоящего занимали мысли, а мысли имеют такое же отношение к тьме, которая их порождает, какое отражения имеют к воде, на поверхности которой появляются, и точно так же они произвольны или просто даны нам. Любой, кто склонится над прудом, чтобы заглянуть в него, становится человеком в пруду; любой, кто смотрит нам в глаза, становится образом в наших глазах, и эти вещи бесспорно реальны, и так же наши мысли отражают проходящее перед нами. Но есть сложности. Во-первых, крушение поезда дедушки в моей памяти выглядит живее, чем если бы я его видела сама (ведь темнота совершенно не властна над мысленным взором), а во‑вторых, безликая фигура передо мной могла бы с равным успехом быть как Сильви, так и самой Хелен. Я позвала ее по имени Сильви, и она не ответила. Так откуда мне знать? И если я вижу перед собой Хелен, как она может не оказаться Хелен на самом деле?
– Сильви! – снова позвала я.
Она не ответила.
Лодку опять понесло под мост, и мы уже почти оказались под ним, когда балки начали гудеть. Тетя положила ладонь на сваю. Звук становился все громче и громче, и вся конструкция задрожала. Длинный мост вдруг оказался подвижным и напряженным, словно позвоночник, охваченный единой тревогой, и по звуку я не могла определить, с какой стороны подходит поезд. Сильви убрала весла, и волны понесли нас дальше под мост. Тетя поставила локти на колени и положила голову на ладони и начала покачиваться так, что движение немного передавалось и лодке.
– Хелен… – прошептала я, но она не ответила.
Тут мост начал грохотать и трястись, лязгая и гремя каждым стыком, словно собирался развалиться. Я увидела, как над головой метеором пронесся огонек, а потом почуяла запах горячего мазута и услышала скрежет колес по рельсам. Поезд был очень длинный.
Она встала. Лодка качнулась, и нам на ноги плеснула вода. Сильви обернулась назад. Я схватилась руками за сваю, чтобы удержать лодку на месте. Поезд прошел над нашими головами и умчался. Тетя расчесала волосы пятерней и что‑то еле слышно произнесла.
– Что ты сказала? – крикнула я.
– Ничего.
Развернув руки ладонями вверх, она широким жестом обвела мост и воду, потом уставилась на залитое лунным светом озеро, пригладила волосы, и ничто в ее позе не говорило о том, что она вообще помнит, где находится. Если бы она перешагнула через борт и ветер раздул бы подол ее платья, а потом она подняла бы руки и скользнула сквозь разломы в лунном свете в предзимнее озеро, это бы меня ничуть не удивило.
– Сильви, – позвала я.
И она ответила:
– Наверное, я бы все равно мало что увидела. Они выключают свет, чтобы люди могли поспать. Я просто замечталась, и вдруг он оказался прямо над нами. Впрочем, шума было много.
– Пожалуйста, сядь.
