Антигона Престон в ярости: мать заставила ее обручиться со злобным стариком лордом Олдриджем! Хуже того, на балу, будучи уже невестой, девушка невольно оказалась в центре чудовищного скандала. Уединившись в библиотеке, Антигона намерена дать волю слезам, но тут неожиданно появляется молодой обаятельный моряк Уилл Джеллико, младший брат хозяина дома. Уилл и Антигона страстно и отчаянно влюбляются друг в друга, они мечтают быть вместе, но разве Уилл, истинный джентльмен, сможет посягнуть на честь чужой невесты?..
Хоть бы дождь пошел.
Холодный зимний ливень был бы под стать мучительной боли дня. Если бы шел дождь, мрачные тучи заволокли бы небо и подготовили ее к предстоявшей муке.
Если бы шел дождь, она смогла бы заплакать.
Рядом беззвучно рыдала в безукоризненно вышитый носовой платок сестра. Но Антигона Престон не плакала. Она расправила плечи и жмурилась от нестерпимо яркого утреннего солнца, желая, чтобы небеса разверзлись и пролили поток печали, равный по силе горю, сдавившему грудь, заслонили бы дождем пейзаж, представавший взору во всех подробностях.
Но желаемого не произошло.
В нескольких шагах от нее викарий открыл книгу, с его губ призрачными облачками срывались древние заупокойные молитвы, с бесполезной грацией растворяясь в холодном воздухе над кладбищем у церкви Святого Варфоломея.
— «Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него»[1]. «Господь дал, Господь и взял».[2]
Господь взял папу, забрал чудесным утром три дня назад так внезапно, что дочь до сих пор едва сознавала это. Без него, без его мягкой логики и жизнерадостной доброжелательности Антигона, похоже, совсем не могла думать. Она могла лишь зажмуриться от неумолимого солнечного света и с разбитым сердцем сетовать на безоблачные небеса. Вместо того чтобы окутать ее печаль серым тоскливым дождем, зимнее солнце насмешливо сияло в небесах, удивительно голубых и хрустально чистых, и это ранило ее ум столь же сильно, как ранило то, что осталось от ее сердца.
— «Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром; и скорбь моя подвиглась». [3]
Все для нее отзывалось болью и горем. Каждая заледеневшая травинка, проступавшая сквозь хрустящий под ногами снег. Каждое облачко дыхания, с горьким вздохом слетавшее с ее губ. Каждый ком земли, падавший на крышку гроба с неотвратимой окончательностью.
— «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира». [4]
Для Антигоны ничего уготовано не было. Ничего. И она совершенно не готова к жизни без папы.
Когда служба, наконец, закончилась, преподобный Мартин подошел с утешениями по поводу столь внезапной и невосполнимой утраты.
Немногочисленные участники похорон — папины друзья и соседи — разошлись искать убежище от пронизывающего холода в беспамятном тепле собственных очагов. Антигона с сестрой Кассандрой остались в одиночестве и отправились домой, через замерзшие поля к маленькому особняку на северном краю деревни, леденящий холод предательски проникал сквозь подошвы их ботинок.
И все-таки Антигона не плакала.
Не плакала, даже когда мать в безутешном горе самым неожиданным способом предала ее доверие, в день смерти отца обручив дочь с богатым джентльменом, который в три раза старше.
Антигона не плакала. Не могла. Она была слишком поражена.
Не было ничего — ни предупреждения, ни знака с небес, что ее жизнь в корне переменится. Ни потопа. Ни землетрясения. Ни нашествия саранчи.
Только яркое зимнее солнце, сияющее в тихом доме так, словно это был обычный день. Словно все в Редхилл-Мэноре было по-прежнему.
Но все изменилось. Хотя холл казался умиротворяюще привычным — старинный турецкий ковер прикрывал широкие половицы, изображавшая охотничью сцену картина висела над мраморным консольным столиком, — однако раскрытый на углу стола зонтик, где его обычно оставлял папа, резал глаз напоминанием, что, хоть дом и выглядит по-прежнему, с папиной смертью все изменилось.
Заведенный порядок нарушен, привычный покой уже исчез. В камине гостиной даже не было дров, не говоря уже об огне, который прогнал бы пронизывающий до костей холод. Как ни велико их горе, жизнь должна продолжаться. И именно Антигоне придется это делать — зажигать очаги, договариваться с мясником, сажать огород.
— Поднимайся, — поторапливала к лестнице старшую сестру Антигона. — Я пришлю к тебе Салли с чем-нибудь теплым.
Антигоне следовало бы мудро подчиниться обычаю — на похоронах нет места дамам благородного происхождения — и настоять, чтобы Касси осталась дома с мамой, вместо того чтобы так жестоко выставлять ее в горе напоказ. Но Касси с присущим ей великодушием не хотела, чтобы младшая сестра осталась одна, а Антигона с присущим ей упорством была абсолютно непреклонна — папа не останется один в своем последнем путешествии.
Касси поцеловала ее в холодную щеку и, слабо пожав руку, ушла в свою комнату, в это временное убежище. Для Антигоны пока не было приюта. Слишком много надо сделать.
— Антигона! — донесся тонкий голос мамы из открытой двери маленькой гостиной в задней части дома.
