– Ну, ай, – сказала она и глубоко вдохнула прохладный воздух. – Что-то вроде того. Видите ли, это было как раз тогда, когда вы и Сам уехали в Бетхабару за новой козой. Миссис Баг лежала с прострелом, и в доме были только мы с папой, но потом он уехал к Вуламу за мукой, и я осталась одна.
– В Бетабару? Это было полгода назад! И ты говоришь, с начала беременности прошло четыре месяца. Значит, все это время вы… Ладно, неважно. Что случилось потом?
– Лихорадка, – сказала Лиззи просто. – Она вернулась.
Она собирала дрова, когда ее поразил первый малярийный озноб. Сразу узнав его, она бросила дерево и попыталась добежать до дома, но упала на полпути, мышцы обмякли, и она не смогла больше двигаться.
– Я лежала на земле, – объясняла она, – и чувствовала, как лихорадка добирается до меня. Словно опасный зверь. Я чувствую, как он хватает меня своими челюстями и кусает, как моя кровь становится сначала горячей, а потом холодной, как он впивается зубами в мои кости. Я чувствую, как он приостанавливается, пытаясь разломить их и высосать сердцевину. – Лиззи поежилась при воспоминании.
Один из братьев – она подумала, что это был Кэси, но была не в состоянии спросить – нашел ее лежащей во дворе со съехавшим чепцом. Он побежал за братом, и они вдвоем подняли ее, занесли в дом и положили в кровать наверху.
– Мои зубы стучали так, что я думала, они точно сломаются, но я попросила их принести мне мазь с желчными ягодами, которую вы сделали.
Они порылись на полке в хирургической, пока не нашли мазь, а потом судорожно – поскольку она становилась горячее и горячее – сняли с нее башмаки и чулки и начали втирать мазь в руки и ноги.
– Я сказала им, что они должны растереть ее по всему телу, – сказала она, заливаясь краской, и посмотрела вниз, играя с прядью волос. – Я была… Я была не совсем в своем уме от лихорадки, мэм, правда. Но я знала, что мне очень нужно мое лекарство.
Я кивнула, начиная понимать. Я не винила ее – я видела, как ее сражает малярия. И пока она все делала правильно – ей нужно было лекарство, но она не могла применить его без посторонней помощи.
Мальчишки судорожно делали, что им было сказано – сорвали с нее всю одежду и втерли мазь в каждый дюйм ее обнаженного тела.
– Я то и дело теряла сознание, – сказала Лиззи, – мне чудилось всякое, что я вылетаю из своей головы и дрейфую по комнате, так что воспоминания у меня смутные. Но я думаю, что один из них сказал другому, что раз мазь попадает везде, она может испортить рубашку, поэтому лучше ее снять.
– Понятно, – сказала я, живо представляя эту картину. – А потом…
А потом она упустила нить событий, кроме того, что, когда она выныривала из лихорадки, мальчики были по-прежнему рядом и разговаривали с ней и друг с другом. Звук их голосов возвращал ее к реальности, как маленький якорь, их руки не покидали ее, поглаживая и массируя обмякшее тело, запах желчных ягод прорезывался сквозь запах дыма от очага и пчелиного воска от свечи.
– Я ощущала себя… в безопасности, – сказала Лиззи, не в силах точно описать свои чувства. – Я мало чего помню, только как открыла глаза однажды и увидела его грудь перед собой с темными кудряшками вокруг сосков, а они сами маленькие, коричневые и сморщенные, как изюмины. – Она посмотрела на меня округлившимися от воспоминаний глазами. – Я по-прежнему могу их увидеть, как если бы они были прямо передо мной сейчас. Это странно, разве нет?
– Да, – согласилась я, хотя на самом деле это было не так уж странно. Высокая температура размывала границы реальности, но в то же время впечатывала некоторые картины так глубоко в память, что они оставались там навсегда. – И что потом?
Потом Лиззи начала так сильно трястись от озноба, что ни одеяла, ни горячий камень в ногах не помогали. И тогда один из мальчишек в отчаянье забрался под одеяло рядом с ней и прижал ее к себе, пытаясь выгнать холод из костей своим собственным жаром, – что, подумала я довольно цинично, было не таким уж плохим решением в этой ситуации.
– Я не знала, кто из них это был и был ли это один и тот же брат всю ночь или они менялись время от времени, но каждый раз, когда я просыпалась, он держал меня в объятиях. Иногда он откидывал одеяло и втирал больше мази мне в спину и… в общем, везде… – Лиззи запнулась, краснея. – Когда я проснулась утром, лихорадка исчезла, как это обычно бывает на второй день.
Она посмотрела на меня, безмолвно моля о понимании.
– Вы же знаете, каково это, когда проходит сильная лихорадка? Каждый раз одинаково, так что я думаю, может, у всех так. Это… мирно. Руки и ноги такие тяжелые, что невозможно и подумать о том, чтобы двигаться, но это и не важно. И все, что ты видишь, – все маленькие детали и незначительные вещи, которые не замечаешь день за днем, – ты их замечаешь, и они прекрасны, – сказала она просто. – Я думаю иногда, что так же должно быть после смерти. Я просто проснусь, и все будет таким – мирным и прекрасным, разве что только я еще смогу двигаться.
– Но в этот раз ты проснулась и не могла, – сказала я. – И парнишка – один из них – был по-прежнему с тобой рядом?
