Некоторое время спустя легкие облачка потемнели и превратились в грозовые тучи. В лощине поднялся холодный ветер, он гнул кроны лавровых деревьев, так что ветки трещали, как сухие кости. Медленно поднявшись на ноги, я начала карабкаться к вершине холма.
Меня мало волновало, куда идти и промокнет ли моя одежда. Знала лишь, что домой возвращаться не хочу. Когда я кое-как добралась до тропы, ведущей к Белому роднику, начался ливень. Крупные капли зашлепали по листьям лаконоса и лопуха, а ели и сосны задышали, источая благоухающие ароматы.
Дождь, барабанивший по листьям и ветвям, стал постукивать по мягкой почве тяжелой дробью – начинался град. Крошечные ледяные горошины весело подскакивали по хвое и царапали кожу.
Я побежала к пихте, раскинувшейся над родником, и укрылась под сенью ее веток. От градинок по воде расходилась рябь, но они быстро таяли и исчезали в темной глубине. Я сидела, дрожа от холода и обхватив руками колени, чтобы согреться.
«Надо его понять, – проговорил мой внутренний голос. – Все тогда решили, что ты при смерти. Даже ты сама. Знаешь ведь, как бывает… Сама видела, как ведут себя люди в состоянии глубокого горя, столкнувшись с утратой».
Да, видела. Они ищут утешения, стараясь хотя бы ненадолго укрыться в теплых объятиях от холода смерти.
– Он этого не делал! – упрямо сказала я вслух. – Если бы отчаяние толкнуло его на такой поступок, я бы смогла его простить. Но, черт побери, он этого не делал!
Подсознание утихло, сдавшись под напором моей уверенности. И все же в глубине сердца оставалось подспудное чувство, столь слабое и едва уловимое, что его нельзя было назвать ни подозрением, ни сомнением. Эдакие настороженные мыслишки, словно древесные лягушки, выглядывавшие из вод темного колодца моей души. Однако их еле слышные поквакивания грозили со временем слиться в такой громкий хор, что небеса задрожат.
«Ты старая».
«Погляди, как вздулись вены у тебя на руках».
«Кожа да кости, и грудь обвисла».
«Если он отчаянно искал утешения…»
«Он мог отвергнуть ее, но никогда не отказался бы от собственного ребенка».
Я закрыла глаза, чтобы побороть накатывающую тошноту. Град закончился, сменившись ливнем, и от земли стал подниматься холодный пар, растворяясь белой призрачной дымкой в потоках дождя.
– Нет! – крикнула я. – Нет!
Ощущение было такое, словно камней наглоталась. Больших, выщербленных, измазанных грязью. Главным образом, беспокоил не возможный поступок Джейми, а предательство Мальвы. Тем более, если она солгала.
Моя ученица… Я относилась к ней, как к дочери.
Мне удалось укрыться от ливня, но воздух был очень влажным, и потяжелевшая от сырости одежда липла к коже. Сквозь пелену дождя у истока ручья виднелся крупный белый валун, в честь которого и был назван родник. Именно на этот камень Джейми когда-то брызнул своей кровью в качестве жертвоприношения, обращаясь за помощью к умерщвленному им сородичу. Именно тут лежал Фергус, вскрывший вены от отчаяния из-за сына, и его темная кровь растекалась тогда в тихой воде.
И лишь теперь я стала понимать, почему я пришла сюда и зачем меня позвало это место. Здесь можно познать себя и обрести истину.
Дождь закончился, поредели облака, и стало понемногу темнеть.
Когда он пришел, было довольно сумрачно. Деревья беспокойно подрагивали и перешептывались. Я не услышала шагов по влажной тропе, так что его появление на краю поляны было совершенно неожиданным.
Джейми постоял, огляделся. Заметив меня, обошел родник и нырнул под ветви моего укрытия. Судя по всему, он долгое время провел на улице: верхняя одежда была влажной, а сырая от дождя и пота рубашка прилипла к телу. Достав из подмышки накидку, Джейми развернул ее и набросил мне на плечи. Я не сопротивлялась.
Сев рядом со мной, он обхватил колени руками и уставился в темную воду родника. В это время суток цвета еще не померкли, так что закатное солнце наилучшим образом подчеркивало красоту пейзажа и подсвечивало каждый волосок золотисто-рыжих бровей Джейми и его более темной и короткой щетины.
Он глубоко дышал, будто запыхавшись после долгой дороги, потом утер нос. Один или два раза он набирал воздух, пытаясь что-то сказать, но не решался.
После дождя птицы оживились, а теперь собирались ко сну, тихонько чирикая на деревьях.
– Надеюсь, тебе есть что сказать, – не выдержав, проговорила я любезным тоном. – Потому что в противном случае я могу и закричать. А остановить меня будет очень сложно.
Джейми с горькой усмешкой опустил лицо в ладони и некоторое время не двигался. Потом энергично потер щеки руками и со вздохом выпрямился.
– Пока я искал тебя, саксоночка, я думал только об одном: что, во имя всего святого, скажу тебе, когда найду? Но так ничего и не придумал… похоже, мне нечего сказать.
– Как это нечего? – резко спросила я. – А по-моему, очень даже есть.
Он вздохнул и грустно развел руками.
– «Прости, мне очень жаль»? Что ж, мне действительно жаль. Но просить прощения – значит признать свою вину. А извиняться мне не за что. Вот я и решил не начинать разговор с этого, а то ты подумаешь…
