И тут же пустился в подробное описание Маккоркла, с которым повстречался в Шотландии. А потом принялся рассуждать насчет положения религии в колонии. Он с уважением отзывался о методизме, однако находил, что баптистам Нового Света в их вдохновенных излияниях на богослужениях «не хватает регламентированности», хотя они, бесспорно, руководствуются благими намерениями, а искренняя вера в любом своем проявлении всегда лучше неверия. Закончив излагать свои размышления, Колдвелл перешел, наконец, к делам насущным.
– Вы приехали со своим тестем, верно? Мне показалось, я видел его на дороге.
– Да, вы не ошиблись, – заверил его Роджер, роясь в кармане в поисках монет, то и дело натыкаясь на катушки с намотанными конскими волосами: он приберег их на тот случай, чтобы в минуты скуки и безделья смастерить новые лески для удочки.
– О, – заинтересованно протянул Колдвелл. – До меня дошли слухи, что он примкнул к вигам[45], это правда?
– Он верный друг свободы, – осторожно проговорил Роджер. – Как и я.
До сего момента ему ни разу не приходилось произносить это вслух, и теперь у него перехватило дыхание.
– Ага-ага, отлично! Как я уже сказал, до меня доходила такая информация. Но многие, напротив, говорят, что он тори, водится с лоялистами и что все его заверения о поддержке движения за независимость не более чем ложь и краснобайство.
Ответа на эту реплику вроде как не подразумевалось, однако вопросительно поднятые кустистые брови Колдвелла говорили об обратном.
– Джейми Фрэзер – честный человек, – сказал Роджер и опустошил кружку. – И благородный. Кстати, пора бы мне пойти да поискать его.
Колдвелл огляделся. Вокруг царило шумное оживление. Посетители один за другим просили принести счет и рассчитывались. Официальное собрание съезда должно было начаться в два часа в доме на ферме Макинтайра. Сейчас было где-то после полудня, и делегаты, докладчики и зрители стали потихоньку выдвигаться, готовясь к вечеру, сулящему горячие споры и принятие важных решений.
– Что ж, засвидетельствуйте ему мое почтение. Впрочем, может, я и сам его сегодня увижу. Да разобьет Святой Дух окаменелый покров лени и апатии, да возродит души, да ниспошлёт сознательность на тех, что соберутся сегодня!
– Аминь, – улыбнулся Роджер, ловя косые взгляды других посетителей.
Он нашел Джейми в «Синем кабане» в компании мужчин, над душами которых, судя по громкости разговора, Святой Дух уже потрудился: от «окаменелых покровов апатии» не осталось и следа. Когда Роджер вошел в помещение, шум у входной двери поутих. Но не из-за его присутствия – на него никто и не взглянул, – а оттого, что в центре зала разворачивались куда более зрелищные события.
А именно: Джейми Фрэзер и Нил Форбс, красные от жары, ярости и одного-двух галлонов выпитого спиртного, уперлись лоб в лоб и шипели на гэльском, как змеи.
Те немногие из присутствующих, которые понимали по-гэльски, переводили остальным ключевые реплики перебранки.
Ругаться на гэльском – целое искусство, которым Джейми владел в совершенстве. Хотя приходилось признать, что его соперник и сам был не промах.
Перевод сильно уступал оригиналу в красноречии, однако публика все равно была в восторге, приветствуя особо едкие остроты восхищенным свистом, улюлюканьем и взрывами хохота.
Роджер пропустил начало конфликта и понятия не имел, из-за чего разгорелся спор. Судя по всему, основные претензии сводились к обвинениям друг друга в трусости и спесивости. Джейми уличал Форбса в подлом и малодушном стремлении возвыситься в глазах окружающих за счет беззащитного Фогарти Симмса. А Форбс, заметив, что их перебранка оказалась в центре внимания, перешел на английский и заявил, что само присутствие Джейми в этом заведении оскорбляет каждого, кто искренне разделяет идеалы свободы и правосудия, ведь всем известно, что он на самом деле – чертов приспешник короля. Так что хватит быть напыщенным индюком и пускать пыль в глаза честным людям. И если он, Фрэзер, считает, что его, Форбса, можно одурачить подобными выкрутасами и пустой болтовней, в которой смысла не больше, чем в кукареканьи петуха, то он, Фрэзер, глубоко ошибается!
Джейми оглушительно хлопнул ладонью по столешнице, так что задребезжали стаканы, затем поднялся, глядя на Нила сверху вниз.
– Порочите мою честь, сэр? – прогремел он тоже по-английски. – Так давайте выйдем и решим дело, согласны или нет?
По широкому багровому лицу Форбса ручьями стекал пот, глаза сверкали от гнева, но было видно, что после этих слов его пыл поумерился. Роджер не видел заварушки на Кросс-Крике, но Йен рассказывал ему, как было дело, покатываясь со смеху. Дуэль – последнее, чего мог желать Нил Форбс.
– А у вас есть честь, чтобы ее порочить, сэр? – спросил Форбс, тоже встал и приосанился, словно выступая перед присяжными. – Вы явились сюда, корчите из себя большую шишку, пьянствуете и разгуливаете по округе, точно моряк, сошедший на берег с получкой в кармане. Как вы докажете, что ваши разглагольствования не обычное словоблудие? Я повторю: словоблудие, сэр!
