Какой-то идиот – или ребенок – не закрыл калитку моего сада. И теперь я спешила по дорожке, надеясь, что с того момента прошло не так много времени. Если она была открытой всю ночь, олени могли съесть и латук, и лук, и саженцы на грядках, не говоря уже о…
Я вздрогнула и тихонько вскрикнула. В шею кольнуло будто раскаленной иголкой, и я инстинктивно шлепнула по месту укуса. Висок пронзила острая боль, как от удара электричеством, отчего в глазах резко посветлело, а затем расплылось от слез. Следом внезапно обожгло на сгибе локтя. Пчелы.
Лишь сейчас обратив внимание, что в воздухе роятся целые полчища разъяренных и жалящих созданий, я догадалась свернуть с тропы и нырнула сквозь кусты, не разбирая дороги от слез, застилавших глаза. Вокруг раздавался низкий воинственный гул.
Медведь! Черт возьми, в сад вломился медведь! В долю секунды между первым и вторым укусом мне бросился в глаза перевернутый улей в грязи за калиткой, истекающий медом из выпотрошенных сот.
Нагнувшись, я прошмыгнула под ветками и бросилась в заросли лаконоса, вздыхая и ругаясь на чем свет стоит. Место от укуса на шее пульсировало и горело, на виске наливалась шишка, веко начало опухать. Что-то поползло по ноге, и я смахнула лазутчицу, пока та не ужалила.
Теперь можно утереть слезы и проморгаться. Через стебли с желтыми соцветиями надо мной пролетели несколько пчел, зловещие, как «спитфайры»[46]. Я проползла чуть дальше, чтобы побыстрее убраться отсюда, одной рукой похлопывая себя по волосам, а другой вытряхивая юбки, чтобы не дать пчелам забраться под одежду.
Дыша как паровоз, я дрожала от адреналина и злости.
– Проклятье… Чертов медведь… Чтоб он провалился…
Хотелось ворваться в сад, крича и хлопая юбками в надежде обратить зверя в бегство. Но инстинкт самосохранения все же оказался сильнее.
Я поднялась на ноги и, пригнувшись, поспешила через кустарник к вершине холма, намереваясь обогнуть сад и спуститься с другой стороны, подальше от ульев. Этим путем можно было вернуться к тропе и спуститься к дому, а там позвать кого-нибудь на помощь, по возможности вооружиться и прогнать медведя, пока тот не разорил всю пасеку.
Уже не таясь, я ринулась сквозь кусты, спотыкаясь о бревна и задыхаясь от ярости. Попыталась было разглядеть зверя через заросли виноградных лоз, но они оказались слишком густыми. Половина лица пылала огнем, и с каждым ударом сердца в тройничном нерве пульсировала боль, отчего мышцу сводило судорогой и ужасно слезились глаза.
Мне удалось добраться до тропы как раз ниже того места, где меня укусила первая пчела, – на земле лежала выпавшая из рук садовая корзинка, а инструменты из нее высыпались наружу. Я подобрала нож, который использовала для всех видов работ от подрезки до выкапывания корней. Крепкий, надежный, с шестидюймовым лезвием. На медведя, конечно, не пойдешь, однако с оружием как-то спокойнее.
Ворота были по-прежнему открыты. Разоренный улей лежал там же, где и раньше, с разбитыми и раздавленными восковыми сотами, наполняющими воздух густым медовым ароматом. Впрочем, соты не были разбросаны, а, напротив, еще крепились к деревянному остову улья.
Рядом с ухом раздалось угрожающее жужжание, и я резко присела, но убегать не стала. Я постаралась успокоить дыхание, пытаясь расслышать хоть что-нибудь сквозь грохот стучащего в ушах сердца. Медведи не тихони, им прятаться незачем. Наверняка из сада должны были доноситься фырканье и чавканье, хруст веток, звук лакающего длинного языка. Но нет, ничего не слышно…
Осторожно, шаг за шагом, я двинулась по боковой тропинке вверх, готовая в любой момент броситься наутек. Вон стоит высоченный дуб, до него футов двадцать. Успею добежать, если вдруг выскочит хищник?
Из сада не доносилось ни звука, кроме мягкого шелеста виноградных листьев и гула разъяренных пчел, оплакивающих свои разбитые соты.
Зверь ушел. Наверняка. Я медленно двинулась ближе, сжимая рукоятку ножа.
Тут я почувствовала запах крови и увидела ее. Она лежала на овощной грядке, а юбки вздымались в воздух, как лепестки огромного красного цветка, распустившегося среди побегов латука.
В следующее мгновение я уже стояла рядом с ней на коленях и держала теплое запястье бедняжки, тонкое, хрупкое и безжизненное. Пульса не было. «Ясное дело, – холодно заметил внутренний голос. – Перерезанное горло, алые лужи вокруг, и артерия уже не кровоточит. Она мертва…»
Серые глаза Мальвы были удивленно распахнуты, чепец свалился. Я стиснула ее запястье, все еще надеясь нащупать пульс, найти слабое биение жизни… И нашла. Почувствовав легкий толчок в ее животе, я тут же бросила безвольную руку и схватила нож, подбираясь к подолу юбки.
Я действовала без раздумий, без страха, без сомнений. Только нож, давление, края расходящейся плоти и тусклая надежда, отчаянная попытка успеть…
