– Ну, вы же грамотная, – ответил он, в свою очередь удивленный моим невежеством. – Если бы вас судили за убийство, можно было бы ходатайствовать за неподсудность духовенства светскому суду, и тогда вы обошлись бы публичной поркой и клеймением лица. А вот подделка… – Уэбб покачал головой, поджимая губы. – Особо тяжкое преступление, никаких поблажек. Если вас осудят, то наверняка повесят.
Чувство благодарности к Сэди Фергусон подверглось моментальной переоценке.
– Вот как, – отозвалась я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. – Что ж, будем надеяться, правосудие свершится и меня отпустят.
Уэбб издал приглушенный звук, напоминающий сдавленный смешок.
– Ну да, конечно! Разве что ради губернатора.
После этого мы продолжили работу в молчании.
Позолоченные часы за моей спиной пробили полдень. Словно по команде в этот же момент вошел дворецкий и осведомился, примет ли его светлость делегацию городских представителей.
Губернатор кивнул, поджав губы, и в кабинет вошли шестеро или семеро горожан в лучших сюртуках, хотя было видно, что это простые торговцы, а не купцы или законники. Слава богу, я никого не узнала.
– Сэр, мы пришли спросить, – начал один из них, представившийся Джорджем Гербертом, – почему вы убрали пушки?
Уэбб, сидящий рядом, слегка напрягся, однако губернатор явно был готов к разговору.
– Пушки? – переспросил он с самым невинным выражением лица. – Так ведь лафеты ремонтируют! В этом месяце мы, как обычно, дадим залп в честь дня рождения королевы. При осмотре выяснилось, что деревянные части местами прогнили. Разумеется, пока их не починят, о стрельбе не может быть и речи. Может, вы желаете осмотреть лафеты?
Губернатор приподнялся, словно собирался лично их сопровождать, но в его тоне было столько иронии, что визитеры покраснели и отказались.
Затем последовали взаимные расшаркивания приличия ради, и делегаты ушли, едва ли успокоенные. Когда за ними закрылась дверь, Уэбб громко и протяжно выдохнул.
– Черт бы их побрал! – пробормотал губернатор. Вряд ли эти слова предназначались для лишних ушей, и я деловито склонила голову над бумагами.
Уэбб поднялся и подошел к окну, выходящему на площадку: видимо, хотел убедиться, что пушки на месте. Чуть вытянув шею, я осторожно выглянула из-за его спины. Так и есть: все шесть пушек лежали на траве – безобидные бронзовые полешки.
Из последовавшего разговора, приправленного крепкими выражениями в адрес «бунтарей, которые имеют наглость допрашивать королевского губернатора, словно чистильщика сапог!», я поняла, что пушки убрали из страха перед самими горожанами – а ну как захватят и направят на дворец? До меня постепенно доходило, что дело движется куда быстрее, чем я ожидала. Была середина июля, однако на календаре 1775-й – почти год до того, как Мекленбургская декларация перерастет в официальную декларацию независимости объединенных колоний, – а королевский губернатор всерьез опасается открытого бунта.
Если того, что мы видели по пути из Риджа на юг, было недостаточно, то день, проведенный с губернатором, окончательно меня убедил – грядет война.
Днем я поднималась наверх – увы, в сопровождении бдительного Уэбба – проверить пациентку и уточнить, не болен ли кто-нибудь еще. Миссис Мартин впала в апатию, жалуясь на духоту и противный климат, скучала по своим дочерям и страдала от отсутствия горничной – ей пришлось самой причесывать волосы! Впрочем, самочувствие у нее наладилось, о чем я и доложила губернатору по возвращении.
– Как вы думаете, она выдержит путешествие? – спросил он, нахмурившись.
Я поразмыслила немного и кивнула.
– Пожалуй. Состояние слегка нестабильное после пищевого расстройства, но к завтрашнему дню должно пройти. С беременностью никаких трудностей не вижу. У нее были сложности с предыдущими родами?
Губернатор густо покраснел и покачал головой.
– Благодарю вас, миссис Фрэзер, – сказал он, слегка кивнув. – Извини, Джордж, я должен поговорить с Бетси.
– Он собирается отослать жену? – спросила я Уэбба, когда мы остались с ним вдвоем.
На сей раз Уэбб проявил себя почти живым человеком: он нахмурился и рассеянно кивнул.
– У него родственники в Нью-Йорке и Нью-Джерси – там безопаснее, да и с девочками к тому же. У нее три дочери.
– Три? Она же сказала шесть… – Я резко умолкла. Шесть беременностей вовсе не означают шесть живых детей.
– Трое сыновей умерли от лихорадки, – пояснил он, глядя вслед своему другу, и покачал головой: – Не везло им здесь…
Тут Уэбб спохватился, и живой человек вновь исчез за холодной маской клерка. Он протянул мне очередную кучу бумаги и вышел, не дав себе труда поклониться.
Я ужинала на чердаке; очевидно, кухарка пока здорова, хотя атмосфера хаоса, граничащего с паникой, ощущалась в доме почти на физическом уровне. Пожалуй, массовое бегство слуг вызвано не столько боязнью малярии, сколько инстинктом самосохранения, подобно тому как крысы бегут с тонущего корабля.
