После службы все вернулись назад в деревню вниз по холму, но Джейми и я чуть отстали, пользуясь возможностью провести немного времени наедине. Предыдущей ночью дом был полон индейцев, допоздна они рассказывали истории, сидя у огня. К тому времени, когда мы наконец добрались до постели, мы просто свернулись друг у друга в объятиях и уснули, едва обменявшись вежливыми пожеланиями доброй ночи.
Кладбище было расположено на небольшом пригорке, чуть поодаль от дома, в красивом, умиротворяющем месте. Оно было окружено соснами, чья пожелтевшая хвоя укрывала землю и чьи шелестящие ветви создавали иллюзию непрерывного мягкого шепота, — здесь было почти уютно.
— Бедняга, — сказала я, укладывая последний камешек на каирне Эфраима. — Что думаешь, как это он умудрился оказаться в таком месте?
— Бог знает. — Джейми покачал головой. — Всегда есть отшельники — люди, которые не рады компании себе подобных. Может, он был из таких. Или, может, какая-то беда занесла его в эту глушь, и он… остался. — Муж пожал плечами и криво улыбнулся мне. — Я иногда размышляю, как все мы оказались там, где мы есть, саксоночка. А ты?
— Раньше размышляла, — ответила я. — Но со временем мне стало казаться, что ответа на этот вопрос не существует, и я перестала думать.
Он удивленно посмотрел на меня сверху вниз.
— Значит, размышляла? — Он поднял руку и заправил назад прядь выбившихся волос. — Наверное, не стоит спрашивать такое, но я все же спрошу. Ты не возражаешь, саксоночка? Не возражаешь, что ты здесь? Тебе никогда не хотелось вернуться?
Я потрясла головой.
— Нет, никогда.
И это была правда. Но иногда я просыпалась посреди ночи со странной мыслью, что все это может быть сном. Может, я снова проснусь от знакомого душного запаха нагретых батарей и одеколона Фрэнка? И когда я снова засыпала, чувствуя запах дыма и вдыхая мускус от кожи Джейми, я ощущала смутное, неожиданное сожаление. Если он и прочел эту мысль на моем лице, то виду не подал, но наклонился и поцеловал меня нежно в лоб. Потом он взял мою руку, и мы пошли в лес, прочь от дома и от поляны перед ним.
— Иногда я чувствую запах сосен, — сказал он, глубоко вдыхая густой лесной воздух, — и на мгновение мне чудится, что я в Шотландии. Но потом я прихожу в себя и вижу: здесь нет ни мягкого папоротника, ни высоких скалистых гор, ни той природы, которую я знал… только незнакомая природа.
Мне показалось, что я услышала ностальгию в его голосе, но не печаль. Он, однако, задал вопрос, спрошу и я.
— А ты хочешь вернуться назад?
— О да, — ответил он, удивив меня, и рассмеялся, увидев выражение моего лица. — Но не настолько сильно, чтобы не желать быть сейчас здесь, саксоночка.
Он обернулся через плечо на крохотное кладбище с редкими каирнами и крестами и парой крупных камней, отмечавших отдельные могилы.
— Знаешь ли ты, саксоночка, что иные люди верят в то, что последний, кто похоронен на кладбище, становится его стражем? Он должен нести свою службу до тех пор, пока не умрет следующий человек и не займет его место — только тогда он может упокоиться.
— Думаю, наш загадочный Эфраим может быть удивлен, когда обнаружит себя в таком положении, ведь там, под деревом, он лежал совсем один, — сказала я, грустно улыбаясь. — Но интересно, что и от кого охраняет страж на кладбище?
Джейми засмеялся на это.
— Ну… Может, от вандалов, от осквернителей. Или от чародеев.
— От чародеев? — Это меня удивило, я считала, что слово «чародей» значит то же, что и «лекарь».
— Есть такие чары, для которых нужны кости, саксоночка, — сказал он. — Или прах от сожженного тела. Или земля из могилы. — Он говорил очень спокойно, но не шутил. — Ай, даже мертвым нужна защита.
— И кто же справится с этим лучше, чем местный призрак? — сказала я. — Ну конечно.
Мы карабкались вверх сквозь заросли трепещущих осин, обнимающих нас своей зеленью и серебром. Я остановилась на мгновение, чтобы сковырнуть капельку алой живицы с белоснежного ствола. Как странно, думала я, что ее вид так меня встревожил, а затем вспомнила и резко развернулась, чтобы снова посмотреть на кладбище.
Не воспоминание, нет, скорее сон или видение. Мужчина, избитый и сломленный, поднимается на ноги в зарослях осины, поднимается, зная, что это его последний раз, последний поединок. Он сжимает разбитые зубы, окрашенные кровью цвета алой осиновой живицы. Его лицо мертвенно-черно, и я знаю, что в зубах у него серебряные пломбы.
Но гранитный валун стоял тихо и безмятежно на пригорке, весь усыпанный желтыми сосновыми иголками, отмечая место, где упокоился человек, который когда-то называл себя Зубом Выдры.
Видение растаяло так же быстро, как явилось. Мы выбрались из осин на другую поляну, чуть выше той, на которой стояло кладбище. Я была удивлена, что кто-то здесь рубил деревья и расчищал место. В стороне высилась пирамида из поваленных стволов, а рядом были свалены кучей выкорчеванные пни, хотя большая их часть все еще сидела в земле, выглядывая из густой поросли кислицы и горчака.
— Смотри, саксоночка, — Джейми повернул меня в другую сторону, взяв за локоть.
— О! Боже мой.
