По возвращении из Роберваля Эрмин старалась держать себя в руках. Родители были рады видеть ее в ровном настроении, но им была неизвестна истинная причина этого. Она хотела уберечь Киону, и только поэтому перестала плакать и сетовать на судьбу, стараясь не взывать мысленно к девочке.
Каждый день после полудня, закрывшись в своей комнате, она повторяла оперные арии. Вокальные упражнения успокаивали ее, приносили своего рода упоение. Самые высокие ноты освобождали ее от земных забот. Довольные домочадцы слушали гаммы и любимые арии Соловья, как любил ее называть Жослин.
Эрмин решила, что стоит поддерживать форму на случай, если весной ей предложат какие-нибудь контракты. Нужно было зарабатывать на жизнь, хотя солидное состояние Лоры позволяло ни о чем не беспокоиться. С началом войны снова заработал металлургический завод, который ее мать унаследовала от Фрэнка Шарлебуа, так что финансовые проблемы практически перестали волновать Шарденов.
В этом никто бы не усомнился, попав в их роскошное жилище, затерявшееся в обезлюдевшем рабочем поселке. Каждый год Лора покупала новые безделушки и мебель или заменяла люстры, не расставаясь со старыми. В летние месяцы по ее указанию была оборудована новая современная ванная комната, повсюду, где ей захотелось, установили дополнительные светильники. Вот в таком уютном коконе должна была пройти зима и для детей, и для взрослых.
В этот день Мирей вместе с Шарлоттой занялась приготовлением изысканного ужина. В кухне было очень жарко, и обе то и дело с ликованием поглядывали в окно: снова пошел снег.
— Если не перестанет валить снег, нас занесет по самую макушку! — пошутила экономка. — К счастью, у нас всего вдоволь. Мадам так предусмотрительна!
— А мне здесь нравится, — заявила Шарлотта. — Есть где укрыться от непогоды, мы придумали славное меню, и сегодня вечером придет мой жених. Я так счастлива! Лора для меня теперь как мать родная.
Она ладонями разгладила свой передник в цветочек и, довольная, вздохнула. Каштановые локоны, высокая грудь, тонкая талия и очаровательная живость делали ее весьма привлекательной.
— А все-таки удивительно, — сказала вдруг Мирей. — Я всегда думала, что ты выйдешь замуж за Армана Маруа. Я знаю, что ты давно влюблена в Симона, но ведь Арман тебя просто обожает.
— Симон меня тоже обожает, — смеясь, возразила Шарлотта. — И потом, ты ничего не понимаешь в любви! Ты все время твердишь, что не хотела выходить замуж.
— Шарлотта, одно другому не помеха! Я же не слепая и не глухая. Не в укор тебе будь сказано, ты извела Армана, обращаясь с ним свысока. Ты на него даже не смотришь.
Шарлотта, поджав губы, принялась еще усерднее месить песочное тесто для традиционного пирога со свининой. Ее раздражала болтовня Мирей. Она сожалела о том, что Симон не выказывает страсти. Он держался почтительно — даже чересчур, на ее взгляд. Она мечтала о страстных поцелуях, о затаенном желании, а довольствоваться приходилось банальными знаками внимания и редкими поцелуями в щеку.
— Нет, ты только выгляни на улицу! — воскликнула экономка. — Эрмин с хозяином собрались собак кормить. Боже правый, они уже все в снегу. Лолотта, поставь чайник — когда вернутся, им захочется горячего чая.
— Мирей, не называй меня Лолоттой. Хватит с меня! И довольно трепаться об Армане, а не то уйду и будешь возиться одна у плиты.
— Поняла, — ворчливо бросила экономка.
Эрмин и Жослин, надев снегоступы, обогнули дом, направляясь к загону для собак, они несли старые железные котелки с теплым мясом и размоченным хлебом. Эрмин первая заметила, что Кьюту, великолепному хаски с голубыми глазами, совсем плохо.
— Папа, посмотри, как его трясет! Надо перевести его в какую-нибудь конуру.
— Собаки этой породы не боятся ни холода, ни снега, — заметил Жослин. — Должно быть, он заболел.
— Кьют, красавец ты мой! Кьют! — позвала она, открывая решетчатую калитку загона. — Иди ко мне, иди!
Однако пес, собравшись с силами, отполз подальше. Когда она подошла к нему, он зарычал, оскалив зубы.
— Отойди от него, дорогая! — посоветовал ей Жослин. — Когда собаке плохо, она может быть опасной. Завтра ему станет лучше. Дай-ка мне пройти.
Эрмин смотрела, как отец давал собакам корм и наливал воду. Иногда она с тревогой оглядывала окрестности, где царила гнетущая тишина.
— Папа, давай побыстрей, — сказала она. — Мне надо с тобой поговорить.
Жослин запер загон и подошел к ней.
— Пойдем в дровяной сарай, — предложил он, поняв, что предстоит разговор наедине.
Эрмин казалась весьма озабоченной. Она взяла отца за руку.
— Вы с мамой видели, как мне было грустно, когда я вернулась из Роберваля. Конечно, тяжело было разлучаться с Тошаном, но тут дело в другом. Тала с Кионой тоже уехали. Я не знаю ни куда, ни почему.