– Уважаемые верноподданные, не нарушайте общественный порядок! Вы участвуете в несанкционированной Империумом провокационной политической акции, что недопустимо. Прошу вас разойтись по домам.
Фёдор снова решил взять инициативу.
– Дорогие друзья, сплотимся против людоедского режима! Мы требуем вернуть нам бесплатное здравоохранение! Мы все хотим, чтобы наша страна процветала! Мы против насильственных действий в отношении представителей власти! Поверьте, все эти люди, сотрудники народной милиции, они такие же, как и мы, и они всё понимают. Они также боятся, что завтра им нечем будет кормить своих детей.
– Мы здесь власть! Уничтожить преступную хунту! Убить императора! – начали кричать несколько человек из центра толпы.
– Уважаемые верноподданные Империума, прошу вас разойтись, призывы к насилию на политических акциях не допустимы.
– Свергнем уродов! Долой народную милицию! – и из центра толпы в сторону автозака с полевым командиром на крыше полетела обёрнутая красной лентой бутылка с водой.
Вот он, знак. Ну наконец-то, а то командующий уже думал, что придётся ждать до вечера. Сейчас начнётся наступление – по всем канонам гвардейской этики, стройно и быстро, как учил товарищ майор на отработках «массовых беспорядков». И ни Фёдор, ни его подручные ничего не смогут сделать с надвигающейся на них лавиной.
Таков закон. Каков закон, таковы и его стражи. Народу нужно показать, чего стоят громкие провокационные речи на площадях, и народная милиция начала действовать. Кольцо Гвардейцев начало сжиматься вокруг Марсова поля, стальными щитами прижимая людей теснее друг к другу. Не останавливаясь и не спотыкаясь, как промышленный пресс. Нещадно колотя недовольных телескопическими дубинками. Их вроде и меньше, но они бронированы и обучены, а под воздействием специальных лекарств у них притуплены эмоции. Молодые парни, многим из которых едва исполнилось двадцать, не чувствуют боли и сострадания. Они ощущают лишь одну жажду – быстрее выполнить приказ.
Когда протестующие были зажаты настолько, что в центре толпы уже элементарно не хватало места, чтобы вздохнуть, круг с двух сторон разомкнулся и в образовавшиеся бреши хлынули еще два потока гвардейцев, разделившие толпу на две части. Потом их разделили ещё на четыре обрамленных рыцарями Империума круга, затем – на восемь. С воздуха это походило на деление клетки.
Милиция начала растаскивать протестующих по автозакам. Особо буйным – оглушающей дубинкой вне очереди по голове и щиколоткам. В тяжелые наручники, так туго застёгнутые, что режут кожу при каждом движении рук.
Фёдор не уходил до последнего, однако вот уже народная милиция отключила ему переносной генератор. Самое обидное для Фёдора было то, что его митинг скомпрометировали, что эти несколько агрессивных маргиналов подарили народной милиции моральное право разогнать мирный народный сход. И Фёдор ничего не мог с этим сделать. Ничего. Его показательно не трогали, чтобы вызвать у народа чувство отвращения к «договорившейся с властями» верхушке петербургской оппозиции. Фёдор рвался в круг к простым людям, искренне откликнувшимся на зов Фракции Перемен, но гвардейцы подчёркнуто бережно отталкивали его, стараясь не нанести ни царапины. Пришлось уйти. Вместе со своей командой он разобрал оборудование и удалился.
Несколько тысяч протестующих разобрали по городским отделам милиции для «дальнейшего разбирательства». Большинство «верноподданных» ночь проведет в клетке, после чего их пару раз поколотят для профилактики и отправят домой в относительной целости и юридической невредимости.
А агенты, начавшие провокацию, по счастливой случайности куда-то скрылись.
Но что бы ни случилось днём, всегда наступает вечер.
***
Восемнадцать часов сорок пять минут. Надушенный своим лучшим одеколоном, испытывающий горькие чувства после разогнанного митинга, настроенный затушить разочарование и прожигающую обиду в алкоголе, Тимур стоял у выхода с Маяковской, покачиваясь в тонком пальтишке, и ожидал своего товарища.
Марк опоздал всего на пару минут. Дойдя от автобусной остановки до старинной станции метро Маяковская, расположенной прямо под десятками номеров одного из немногих функционирующих в городе отелей, он сразу вытащил из внутреннего кармана пальто дедушкин серебряный портсигар, а из него – подготовленную папиросу с виноградным табаком, и закурил.
Тимур сразу заметил курящего Марка.
– Ты же собирался бросить!
– Я уже раз пять делал перерыв, но ни разу не говорил, что бросаю.
– Ты просто боишься расписаться в собственном слабоволии.
– Ты просто никогда не вкушал никотиновое наслаждение.
Марк закашлял.
– Поговорим через пару лет, когда молодость закончится.
– Почему она должна закончиться, когда мне будет двадцать девять?
– Молодость заканчивается, когда появляются первые проблемы со здоровьем. Учитывая нашу экологию, качество продуктов и лично твое пристрастие к табаку – этот момент с большой долей вероятности наступит уже до тридцати. «Прощайте лёгкие. Сердце, ты было хорошим другом».
