— Что вы меня так рассматриваете?
— Пытаюсь отгадать, сколько вам лет, — откровенно признался Роман Иванович.
— Восемьдесят четыре. Трудно поверить, что мог дожить до этого возраста? — Одинцов со вздохом остановился, снял рюкзак с плеча и взял его в руку.
— Давайте его мне, — сказал Остудин, решительно забирая у графа рюкзак. — Восемьдесят четыре это, конечно, возраст. Тем более что жили вы не на курорте.
— Очевидно, все дело в здоровой наследственности, — заметил Одинцов.
— Ну, вот мы и пришли, — Остудин показал рукой на калитку.
Он провел графа в дом, показал комнату, которую отдавал в его распоряжение.
— Располагайтесь, — сказал Остудин, кивнув на диван. — Если устали, можете прилечь. Давно болит сердце?
— С четырнадцатого года, — сказал Аполлон Николаевич. — Но так, как в этот раз, — впервые.
— А почему именно с четырнадцатого? — не понял Остудин.
— В четырнадцатом император начал войну с Германией. Это было началом конца.
— Смотря для кого.
— Для России.
— Вы до сих пор жалеете о том, что произошло? — спросил Остудин и тут же добавил: — Я не имею в виду вашу личную судьбу. Я имею в виду Россию.
Одинцов остановился посреди комнаты, посмотрел на Остудина, задумавшись, и вздохнул:
— Это сложный вопрос. На него так просто не ответишь. Россия многое приобрела, но и потеряла немало.
— Эта комната в вашем распоряжении, — сказал Остудин. — Отдыхайте. А я пойду посмотрю, что у нас есть на кухне.
Он заглянул в холодильник, но там, кроме нескольких консервных банок, ничего не было. Правда, в морозильнике лежали пельмени, которые он два дня назад принес из столовой. Пельмени выручали, когда они с Ниной были заняты и приготовить обед не было времени.
— Аполлон Николаевич, как вы смотрите, если мы поужинаем пельменями? — крикнул Остудин, закрывая холодильник. — Откровенно говоря, кроме них, у меня ничего нет.
— Ну что вы? — удивился Одинцов. — Пельмени — это царская пища.
— Неужто царь их тоже ел? — засмеялся Остудин, наливая в кастрюлю воду.
— А вот представьте, ел, — голос графа слегка дрогнул. — У отца было имение под Тверью. И однажды государь по пути из Петрограда в Москву остановился у нас. Он не любил Москву и всегда ездил туда с неохотой. Наши повара приготовили ему пельмени. Он их очень хвалил.
— Вы видели царя? — искренне удивился Остудин. — Как он выглядел?
— У него было приятное лицо, — граф вышел из комнаты на кухню и, окинув ее взглядом, присел на стул около стола. — Высокий лоб. Небольшая квадратная борода. Мне запомнились его голубые глаза. У государя был пронзительный и одновременно очень добрый взгляд. Десять лет назад я видел его предсмертные фотографии. Думал, что он будет выглядеть на них сломленным. Ведь он знал, что его ожидает... Но государь не показался мне человеком, думающим о смерти.
— Где вы их видели?
— В Тобольском музее.
— Неужели там есть экспозиция? — удивился Остудин.
— Ну что вы? — развел руки Аполлон Николаевич. — Кто же сегодня выставит на обозрение фотографии государя?
— Это же музей, — заметил Остудин. — Речь идет о нашей истории.
— А знаете, сударь, то, что вы сейчас говорите, свидетельствует о непреклонной истине: историю нельзя переделать. Даже если кто-то стремится к этому. Она все равно расставит все по своим местам.
В кастрюле закипела вода, и Остудин пошел к холодильнику за пельменями. Пока они варились, он накрыл на стол. Открыл две банки рыбных консервов и насыпал в тарелку моченой брусники, которой его угостил вчера Кузьмин.
— Как вы относитесь к коньяку? — спросил Роман Иванович, доставая из кухонного стола бутылку.
— Разве что наперсток, — ответил Одинцов.
Остудин налил коньяк в рюмки и сказал:
— Ну что ж, Аполлон Николаевич, за знакомство. Я рад, что мы встретились.
— На Руси, наверное, никогда не переведутся гостеприимные люди, — заметил граф. — Это наша национальная черта.
Остудин выпил, закусил коньяк брусникой, положил пельменей в тарелку графа, затем себе. Ему хотелось расспросить Аполлона Николаевича о многом, в первую очередь об императорской России, о которой ничего не знал, но сегодня он решил не докучать ему. Спросил только о том, что вертелось на языке:
— Скажите, Аполлон Николаевич, а почему прекратили строить эту дорогу? Ведь сейчас она бы сэкономила стране огромные деньги. Мне кажется, ее так или иначе придется строить.
— Вышла амнистия тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, — граф тоже зачерпнул из тарелки бруснику. — Дорогу строили двести двадцать тысяч заключенных. Двести четыре из них освободили.
— Неужели там сидело столько людей? — с сомнением произнес Остудин.
— Это только на одной стройке, — сказал граф. — Сколько их было по стране, знает один Господь Бог. Да и освободили лишь тех, кто дожил до этого. Не меньше покоится в тундре, в безымянных могилах. И никому там ни памятника, ни простого креста.
Оба замолкли, думая каждый о своем. Аполлон Николаевич, очевидно, вспомнил тех, с кем судьба свела его в лагерях и кого уже не было. Остудин подумал о том, какую огромную цену заплатил народ, строя новое государство.
Молчание затянулось. Остудин наполнил свою рюмку, чокнулся с графом:
