Таня посмотрела Казаркину в лицо. Оно показалось ей постаревшим, а взгляд больших серых глаз, привыкший скрывать истинные мысли хозяина, усталым. Ей по-женски стало жаль Казаркина, и она подумала: может, оставить его в покое? Но мысль была мимолетной. Татьяна вспомнила самодурство этого человека, его бездарных выдвиженцев (один Фокин чего стоит), унизительные издевательства над людьми во время некоторых бюро райкома, циничное лицемерие, как, например, на конференции по книгам Брежнева... Многое, очень многое вспомнила Татьяна, но, странное дело, далекие беды далеких людей отступили перед бедой сидящего напротив человека. Беспредельно уставшего от груза забот о плане по проходке, по приросту запасов нефти и газа, лесозаготовкам, строительству, товарообороту, от всех иных планов, которые донимают его постоянно и требуют лжи, изворотливости, еще черт знает чего ради того, чтобы люди, стоящие над ним, тоже могли изворачиваться и лгать. Иначе им не удержать на плечах тот груз, который возложило на них государство. И Татьяна ждала, что Казаркин, глядя на нее усталыми серыми глазами, начнет изливать душу. Скажет, что и он тоже человек, что и ему необходим отдых, на который никогда нет времени, и поэтому он каждый год улетает на недельку расслабиться на Юринскую протоку. И всякий раз использует для этого вертолет, но никогда никаких происшествий с ним не было. А вот сейчас случилось. Пилоты здесь ни при чем, он берет всю ответственность на себя, и сам расхлебает заварившуюся кашу. Но разговор пошел совсем не так, как его нарисовала себе Татьяна.
Николай Афанасьевич начал говорить о редакции. Посетовал на то, что за последние три года ни разу не встретился с коллективом. А ведь у сотрудников редакции могут быть вопросы и к райкому, и к нему лично. Татьяна слушала его и ждала, когда же он заговорит о главном. Наконец Казаркин спросил:
— Ты не знаешь, кто распускает слухи о том, что вертолет прилетал за мной?
У Татьяны чуть было не сорвалось с языка: какие же это слухи, это чистая правда. Но сказала другое:
— Я очень хорошо знаю и Александра Кондратьева, и других членов экипажа. То, что случилось, — для них трагедия. Теперь их наверняка спишут из авиации. А ведь ничего другого они не умеют. И у всех — семьи.
Татьяна специально нажимала на совесть. Если она у Казаркина есть, он должен как-то откликнуться. Хотя бы посочувствовать пилотам, сказать, что попытается облегчить их участь. Ведь первый секретарь райкома, человек известный не только в районе, но и в области. К его мнению прислушиваются, у него немало друзей на всех этажах власти. Но Казаркин сказал:
— Может быть, поэтому они и пытаются приплести меня к аварии. Я знаю, откуда идут слухи.
И тут Татьяна не выдержала.
— Николай Афанасьевич, — сказала она, отодвинув вазочку с печеньем, которая показалась ей барьером, разделяющим ее и хозяина дома. — А разве они не привозили вас туда на ловлю осетров? Если привезли, значит, и увезти обязаны. Или я не права?
— То, что привезли, это правда, — Казаркин поднял на нее глаза, и она увидела в них холодный блеск. — Но забирать меня оттуда я их не заставлял. Сейчас прокуратура с этим разбирается. Она и выяснит, как они там оказались. И потом, Татьяна Владимировна, — у Казаркина металл появился в голосе. — Вы тут об осетрах упомянули. Я браконьерством не занимаюсь. Я на рыбалке отвожу душу.
— Меня ваша рыбалка меньше всего интересует, — сказала Татьяна, вдруг обретя внутреннюю уверенность. — Меня интересует нравственная сторона случившегося. Ребята столько раз служили вам верой и правдой, но когда попали в беду по вашей вине, вы их сдали. И ни для кого это не секрет. Вы понимаете, что после этого не можете быть моральным авторитетом в районе? Откровенно говоря, когда я шла к вам, думала, что вы скажете всю правду. Это единственный шанс сохранить свое достоинство. Может быть, даже ценой потери должности. Тут надо думать не о своем реноме, а об авторитете власти.
Казаркин так плотно сжал губы, что вместо них осталась узкая, словно лезвие бритвы, прорезь.
— Вы зачем пришли? — резко спросил он. — Выслушать меня или передать слухи, которые распространяются по поселку? Я вам вот что скажу. Вместе со мной на протоке жили другие рыбаки. По-моему, из Таежного. Может, Кондратьев прилетал за ними? Вы не спрашивали у него об этом?
Таней вдруг овладело полное безразличие. Она смотрела на Казаркина и видела в нем прежнего «железного» хозяина района, для которого существует только одна правда. Та, которую изрекает он. Она наблюдала его во многих ситуациях, знала: если Казаркин примет решение, он никогда не изменит его. Таково правило хозяина — последнее слово всегда должно быть за ним. В сумочке Татьяны лежал диктофон с записью рассказов Василия Захарова и Александра Кондратьева. Таня думала, что если Казаркин начнет отпираться, она прокрутит пленку, пусть он послушает, что говорят ребята, и попробует опровергнуть их. Но теперь поняла, что прокручивать пленку не стоит, Казаркин не будет слушать. Это надо делать для других людей и в другом месте.
