— Ты пишешь о Казаркине? — спросил Андрей.
— Да.
— Тогда я не буду мешать.
К утру Таня не только написала, но и перепечатала на машинке статью. Наскоро приготовила завтрак, накормила Андрея и, положив статью в сумочку, пошла с ним на аэродром. Поспать она решила во время полета. Она уже привыкла летать на АН-2.
Эту встречу Остудин не забудет до конца жизни. В тот день Роман Иванович до самого вечера был на базе экспедиции. В контору зашел только за тем, чтобы узнать, нет ли срочных известий. В приемной, навалившись на спинку стула, сидел очень старый человек. Его узкое лицо, покрытое сеткой мелких морщин, отливало желтизной. На старике был добротный темно-синий костюм, редкие белые волосы зачесаны на аккуратный пробор. Старик выглядел интеллигентно, и рюкзак, стоявший около него, казался чужим. Увидев Остудина, старик оперся о колени длинными сухими руками и поднялся со стула.
— Он ждет вас уже три часа, Роман Иванович, — сказала Машенька, смущенная, как показалось Остудину, присутствием старика в приемной.
Остудин шагнул к двери кабинета и жестом пригласил незнакомца к себе.
— Садитесь, — сказал Роман Иванович, когда они переступили порог. — Чем могу служить?
Старик, оглядевшись, сел, положил локоть на край стола, внимательно посмотрел на Остудина. Роман Иванович невольно обратил внимание на его глаза, темно-синие, вдумчиво-строгие и печальные. Натолкнувшись на взгляд Остудина, старик сказал:
— Не могли бы вы поселить меня где-нибудь до следующего парохода? — он явно недомогал, его голос звучал глухо и устало.
— А как вы оказались в Таежном? — спросил Остудин.
— Меня сняли с парохода из-за сердечного приступа, — руки старика дрогнули, на них сквозь прозрачную сухую кожу проступали синие жилки. — Я пролежал два дня в вашей амбулатории.
Первым желанием Остудина было снять телефонную трубку и отругать врача. Если человек пролежал у него два дня, неужели он не мог оставить его еще на три? Ведь врач знает, что гостиницы в поселке нет, а общежитие забито до отказа. Но звонить не стал, рассудив, что койка в амбулатории могла понадобиться кому-то другому.
— Откуда вы едете? — спросил Остудин и уже мягче добавил: — Если это, конечно, не секрет.
— Из Надыма, — старик убрал локоть со стола, положил руки на колени.
— И куда? — вопрос прозвучал бестактно, а что делать — должен же он знать, с кем разговаривает.
— В Петроград.
— Вы опоздали на полвека, — грустно заметил Остудин. — Города с таким названием нет с 1924 года.
— Я не менял его названия. Я называю его так, как называл всегда.
Эта фраза насторожила Остудина, и он спросил:
— А что вы делали в Надыме?
Старик достал из кармана пиджака сложенный вчетверо белый носовой платок, вытер глаза и уголки губ и произнес:
— Вы когда-нибудь слышали о пятьсот первой стройке?
— Нет, — признался Остудин и слегка наклонился вперед. Старик говорил очень тихо.
— Сразу после войны у Сталина возникла идея проложить железную дорогу от Воркуты до Берингова пролива вдоль Северного полярного круга. Я строил ее шесть лет.
— Вы сидели?
— Да, — старик качнул головой. — Дорогу строили заключенные.
— А за что вы сидели? — спросил Остудин. — Я спрашиваю это просто так, не для протокола. Если не хотите — не отвечайте.
Старик бросил на Остудина быстрый колючий взгляд, слегка выпрямился и сказал:
— Я — граф. Моя фамилия Одинцов Аполлон Николаевич. В то время было очень просто. Раз граф — значит, агент иностранной разведки, враг советской власти. Ведь я принадлежал к классу эксплуататоров. А этот класс подлежал уничтожению.
Остудин с любопытством и сочувствием смотрел на этого старого немощного человека с тонкими сухими руками, обтянутыми прозрачной кожей, который, казалось, явился сюда из совершенно другого мира — этакий крошечный осколок некогда известного, а может быть, даже знаменитого рода, немало сделавшего для величия России. В его взгляде не было ни зла, ни обиды за то, что сделала с ним советская власть. У Остудина возникло чувство неосознанной вины перед ним. Ему захотелось как можно ближе узнать этого человека.
— Вы ужинали? — спросил он старого графа.
— Откровенно говоря, нет, — ответил Одинцов.
— Пойдемте ко мне. Поужинаем и поговорим.
— Ну что вы? Как я могу вас стеснять?
— У меня большая квартира, и я в ней один. Жена с дочкой уехали в Среднесибирск, вернутся только через пять дней.
Одинцов, помедлив, подхватил рюкзак и поднялся со стула. Сейчас он показался Остудину гораздо плечистее и выше, чем в ту минуту, когда Роман Иванович увидел его в приемной.
На улице было сумеречно и холодно. Ветер гнал с севера тяжелые тучи, предвещавшие нудные затяжные дожди. Лето кончалось, и Остудин подумал о том, что жена поступила мудро, захватив дочку с собой. В Среднесибирске она продлит ей лето на целую неделю. И тут же мысли перескочили на графа. «Каким образом этот человек умудрился пережить шестьдесят два года советской власти? Сколько же ему лет? Восемьдесят? А может быть, больше?» Он посмотрел на графа, стараясь на взгляд определить его возраст. Одинцов заметил это и спросил:
