Татьяне становилось нечем дышать от заполнившего землянку едкого табачного дыма, она неуверенно двинулась на огонек папироски и обнаружила: то, что она приняла за топчаны, совсем не топчаны, а земляные порожки, покрытые шкурами. Усаживаясь, провела по шкуре ладонью и спросила:
— Что это за зверь лежит у вас здесь?
— Лось, — ответил старик. — Скушали уже, одна шкура осталась.
Таня отдернула руку и осторожно подвинулась на самый краешек ступеньки. Потом спросила:
— Вы в этом доме давно живете?
— Однако, лет семь, — сказал старик и снова закашлялся.
— Вы здесь живете, только когда рыбу ловите? — Татьяна привыкла к сумеречному свету и теперь разглядывала стены землянки. Они были обшиты досками, по всей видимости, для того, чтобы на постель не сыпалась земля. — А так ваш настоящий дом в Андреевском?
— Был дом, но жить там я, однако, не стал.
Старик отвечал неохотно, с большими паузами. Но Татьяна понимала, что другой возможности поговорить с ним не будет, поэтому вытягивала из него слово за словом.
— Почему не стали? — спросила она.
— Худо там, — ответил старик. — Народ худой стал.
— А чем вам народ не нравится? — не унималась Татьяна.
Старуха зажала трубку пальцем, с громким чмоканьем сделала большую затяжку и неторопливо ответила:
— Совсем худой народ. Старик пенсию получил, выпил немножко, уснул на улице. А когда проснулся, денег у него уже не было.
Татьяна почему-то сразу вспомнила Верку Калюжную, у которой перед самым отъездом на практику украли стипендию и командировочные деньги. И подумала, что если уж в Андреевском имеются воры, то что говорить о таком большом городе, как Свердловск. Чтобы не обворовывали, надо поменьше разевать варежку. Но не скажешь же об этом старикам. Поэтому спросила:
— Вы родились в Андреевском? Сколько вам лет?
— Семьдесят, однако, — ответил старик. — В Андреевское я переехал из Ларьегана.
— Старый он уже, — глухо отозвалась старуха.
И старик согласился:
— Однако, правда, старый.
Татьяна вытягивала из него слова, будто клещами, но в конце концов нарисовала себе всю картину его жизни.
Родился и вырос Антон Пиляйчиков недалеко от Андреевского в хантыйском поселке Ларьеган. Там же жила и Ковья, его будущая жена. Никогда в жизни он не учился, и никто его насчет грамоты не просветил: «Когда советская власть в тайгу пришла, я уже немолодой был. У нас вся деревня не училась. Никого не заставляли». Ловили ханты рыбу, охотились. Время от времени к ним наезжали люди с фактории и меняли добытое на продукты, боеприпасы, рыбацкие снасти. И все были довольны. Водки с фактории почти не завозили. Хочешь не хочешь, люди обходились без нее. А когда начали искать нефть, люди из поселка ушли. Появилась возможность легко заработать деньги. Ханты нанимались разнорабочими, кто-то подряжался в рыбацкие артели. В общем, на водку хватало всем. А жить традиционной жизнью разучились. Нефтяники забирались все дальше в тайгу, обустраивали нефтяные промыслы, прокладывали дороги, уничтожали озера, промысловые реки, уходил зверь, исчезала рыба. Жизнь аборигенов становилась все хуже.
Многие ханты спились. Старик выдержал в Андреевском всего два года и вернулся в тайгу. Построил избушку и с тех пор живет в ней вдвоем со старухой. Дети возвращаться в тайгу не захотели, остались в поселке. Но сын вскоре утонул, упав пьяным с катера, а дочка устроилась разнорабочей на рыбозаводе. Да так там и осталась.
— А ребята, — сказал старик, кивнув на дверь, — мои внуки. Остались от сына. Я взял их к себе. Пусть знают, что такое тайга. Иначе ханты скоро разучатся ловить рыбу и добывать зверя. И тогда они уже не будут хантами.
— А почему вы решили поселиться так далеко от поселка? — спросила Таня.
— Река худой стала, — сказал старик. — На ней теперь можно с голоду умереть.
С озера донесся шум мотора. Старик поднял голову и, прислушиваясь, настороженно умолк, потом заметил:
— Самолет, однако, полетел.
Вскоре в избушку пришли парни. Один из них снял с печки чайник, достал с подвешенной у стены полки железные кружки и разлил в них темную, почти черную жидкость.
— Угощайтесь, — произнес он и пододвинул одну из кружек Тане. — Заварено чагой, вы, наверное, не пили.
Таня, привыкшая к сумраку избушки, внимательно посмотрела на парней. Одному из них на вид было лет четырнадцать, другой казался года на два постарше.
— Ну что, дед вам уже поплакался о своей жизни? — сказал тот, что постарше. Его звали Степаном.
— Он не из тех, кто может расплакаться, — заметила Таня. — Но говорит, что на реке рыбы стало меньше, поэтому и поселился здесь.
— Что правда, то правда, — согласился Степан. — Нефтяники ее травят почем зря, да и пароходов на Оби стало столько, что рыбе укрыться негде. Маленьким был, нельма у нас не переводилась. А теперь и не помню, когда видел ее в последний раз.
— Не скучно вам с дедом? — спросила Таня.
— Нет, — враз ответили оба внука. — В тайге скучно не бывает.
— Пить стали, вот и забрали их сюда, — снова вступила в разговор старуха.
— А зачем же водку у летчиков просили? — спросила Таня.
— Дед просил для себя, — заметил Степан. — Нам он не даст.
