Она не успела додумать эту мысль, как по борту лодки щелкнуло что-то, выбило щербинку и плюхнулось в воду. Пуля. Это была пуля! Джалар схватилась за весла. Ей не нужно было смотреть на берег, чтобы понять, откуда стреляют. Лодка Малышка, взвизгнув уключинами, прибавила ходу. Ужасом застыл в горле крик, высушил слезы. Они
Джалар хотела помолиться праматери Рыси, но перед глазами всплыли морды мертвых олених, что убил и принес ей Анык. Неужели Рысь рассердилась за то, что и она, и ее отец перестали охотиться на самую желанную дичь этих лесов, и наслала злых людей? Тогда Джалар спешно пробормотала:
– Мать Щука, вынеси меня, не дай умереть в твоих водах!
Но ни одна рыбешка не плеснула в ответ. Еще одна пуля чиркнула по воде, ушла в глубину. Потом еще одна, две, три…Они стреляют по ней, они стреляют по озеру, они пришли убить ее мир.
– Мать Утка, спаси меня! – крикнула Джалар и налегла на весла, загоняя страх и оцепенение далеко вглубь себя. Потом будет бояться, сейчас надо спастись.
Знойная тишина стояла над озером, ветер опал, перебрался на берег, течение Олонги растворилось в дремотных озерных водах, будто река сказала: «Я сделала для тебя все, что смогла, дальше плыви сама». Джалар правила к маленькому острову на той стороне озера. Она знала, что у рыбаков из Дома Щуки стоит там хижина, и в ней можно переждать день или два, пока все не утихнет, а главное – другой остров, побольше, скрывает тот маленький, с левого берега его не будет видно, а значит, она сможет незаметно для преследователей подплыть и высадиться.
Джалар гребла изо всех сил и думала, что вот она жила, жила в своем доме, была счастлива и свободна, и все, чего хотела, – это просто жить, любоваться миром, радоваться. А потом кто-то, кого она даже не знает и никакого зла кому не сделала, пришел и искалечил ее мир, вывернул наизнанку, назвал белое – черным, черное – белым и лишил всего, что было ей дорого.
Страх и обида гнали Джалар все дальше и дальше, в глубь озерной паутины, но она понимала, что если не спрячется сейчас, не отдохнет, то ее догонят и убьют. А она даже не узнает – за что.
Серая пустошь томилась под солнцем и будто тихонько постанывала. Долгий жар измучил ее, и, хотя лето доживало последние деньки, она никак не могла отдохнуть. А может, пустошь ныла и корчилась под ногами высокой старухи в черном плаще, что приближалась сейчас к приземистой башне с узкими окнами. Старуха не стала стучать в дверь, та отворилась сама и будто бы от ее взгляда. Но на пороге стоял человек. Он был не очень стар, но сильно измучен, а потому выглядел как старик. Глаза его запали, волосы поседели, а руки еле заметно дрожали. Увидев старуху, он отступил – то ли приглашая войти, то ли испугавшись ее лица, покрытого свежими ожогами.
– Ты, – выдохнул он.
– Не ждал меня, Колдун-лишенный-имени? За тобой долг.
– Я оплатил сполна.
– О, такие долги нельзя оплатить окончательно, всегда останется маленький хвостик. Ты пустишь меня в свой дом, будешь радушным хозяином, а еще расскажешь, зачем твой император разыскивает по всем мирам прях.
– Тоже хочешь пойти к нему в услужение? – усмехнулся Колдун.
Старуха еле заметно взмахнула рукой, и Колдун рухнул как подкошенный.
– Что ты делаешь? – захрипел он.
– Учу уму-разуму. Как обычно. Пока ты лишен только ног, но я помогу тебе добраться до кресла, разожгу камин в твоем очаге и даже приготовлю ужин.
Она огляделась, делая вид, что не замечает ужаса в его глазах.
– Я поживу тут, позабочусь о тебе. И не переживай, я пришла не с пустыми руками: ты расскажешь мне, зачем император Вандербут ищет прях, а я расскажу, где их найти и как вытащить сюда, к нам.
– Ты ненавидишь Вандербутов, ты не будешь помогать нам, – взял себя в руки Колдун.
– Да. Но одну из прях я ненавижу еще сильнее, чем вас. Она украла мой мир и сожгла мой храм.
В такие времена мудрено разобраться, где твое место и в чем твой долг.
– Я лишь пытаюсь сказать, сэр, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать.
Когда Тхока осталась одна, она открыла свой сундук. Движения ее были точны и скупы. Она берегла силы. Достала из сундука полинявшее старое платье. Когда-то оно было голубым. Кряхтя и презирая себя за это старческое кряхтение, Тхока сняла одежду и надела платье. Оно болталось на ее высушенном теле, и она огладила себя, закрыв глаза, усилием воли вызвала воспоминания
