Он пришел из леса, просто появился на ее пороге, худой, измученный, еле живой, будто его драл какой-то зверь, но никаких ран она, лойманка, не увидела. Только на запястье белел свежий шрам, похожий на кривую ветку дерева. Этот шрам будто бы пульсировал и корежился. Тхока передернула плечами, а незнакомца завела в дом, в котором она, незамужняя сирота, жила одна, усадила у печи, но он упал, точно колода. Тхока помолилась Рыси, а потом еще Лосю и Утке. Перетащила гостя на узкую свою постель, раздела, дивясь худощавому телу, бледной коже, хрупкости и какой-то детскости. Она обмыла его водой, потом натерла барсучьим жиром, укрыла оленьей шкурой, заварила травяной чай и наконец помолилась Щуке, которую не очень-то любила, но Щука отвечает за мир мертвых, надо уговорить ее не трогать пришельца. Пусть поправится, а потом идет своей дорогой, откуда Явь привела. То, что он человек Яви, Тхока не сомневалась. А почему – объяснить не могла. Чуяла, и все.
Он выздоравливал медленно, и люди, уважая ее лойманский дар, приносили еду и одежду, которой могли поделиться, ведь его рубашка и штаны совсем не подходили для времени Щуки. Всем было интересно, что он за человек, откуда пришел и когда уйдет, только Тхоке было все равно, как он тут появился. Она гладила его высокий чистый лоб и русые с рыжиной волосы, шептала ему свои любимые песни, а на ночь сворачивалась клубком рядом с его горячим телом. Он не говорил, откуда пришел, но, как только поправился, стал много расспрашивать о жизни Края, о прародителях, о лойманках, о Яви и Нави. Тхока рассказывала, а он записывал в толстые тетради с белыми страницами.
Тогда все решили, что он ученый с большой земли. Те иногда наведывались к ним: искали то драгоценные камни, то горючее черное масло, то талантливых ребятишек. И хотя Тхокин найденыш говорил, что зовут его Серджан Алехи́н и он ничего не ищет, очутился здесь случайно, когда упал в озеро с ледяной водой у себя на родине, его имя тут же переделали на более привычное – Сергей Алёхин.
Как и все, он бежал невестины гонки и поймал ее сразу же, да не больно-то она и убегала. Свадьбу сыграли скромную и тихую.
Ослепленная любовью к этому пришлому человеку с веселой улыбкой и грустными глазами, она теряла свой дар по капле. Она не видела, не чувствовала беды, счастье переполняло ее – сначала в сердце и голове, потом в животе. Какое-то время она еще принимала роды, гадала по воде и воску, заговаривала боль и провожала в последний путь. Она еще собирала травы и делала волшебные отвары, она все еще была лойманкой, но чувствовала, что однажды придется выбирать между даром и семьей. У лойманок были семьи и были дети, но почему-то Тхока знала, что ей не суждено иметь все сразу. И ночью накануне того страшного дня она не чувствовала ничего, кроме затоплявшей ее любви.
– Не уходи, – шептала она мужу в горячее ухо. – Не уходи!
– Почему? – смеялся он в свою рыжеватую бороду.
– Буду скучать.
– Я скоро вернусь. Всего же на два дня. И ты теперь не одна. – И он положил свою большую горячую руку на ее нежный, уже округлившийся живот.
– Сын, – прошептала она, засыпая.
Он ушел в лес, искать что-то, чего она не понимала, и не вернулся. Она дала лесу четыре дня, но Навь не выпустила его. Тхока поняла, что он сгинул навсегда. Была глубокая осень. Он мог утонуть, провалиться в болото, его мог задрать голодный медведь или рысь, он мог заблудиться, сломать ногу, замерзнуть, отравиться… Его искали. Сначала она одна, потом всей деревней – и даже следов не нашли. Она сожгла его вещи и тетради, чтобы осветить путь в небесную тайгу. Оставила себе только одну, а зачем – сама не знала, никогда в жизни ее не открывала, спрятала на самом дне сундука.
Четыре дня живот будто резали ножом изнутри, она еле ходила. Потом взяла свой лойманский бубен и доковыляла до кривой сосны. Выкопала яму у самых корней и положила туда бубен, завернутый в промасленную бумагу. До сих пор под ногтями у нее темные полоски той земли, того дня, не вымылись за столько лет.
– Забери мой дар навсегда, – сказала она и почувствовала, что стала полуслепой и почти глухой. Она положила руки на живот. Все краски мира потеряли яркость, звуки – четкость, и она больше не увидит будущее в ходе облаков, она станет обычной, но лишь бы не пустой. – Только пусть он выживет. Пусть родится живым и здоровым. Живым и здоровым.
Тхока знала, что других детей у нее не будет. Дважды так полюбить нельзя, а по-другому она не умела и не хотела. Через четыре месяца родился Тэмулгэн. Живой и здоровый. Бубен остался гнить под кривой сосной.
