Чужаки по-прежнему жили в Доме Рыси, хозяевами ходили по деревне, каждый день стреляли по белкам, так, для забавы, и никто, даже Тэмулгэн, не смел сказать им, что это противно Яви.
Шли дожди, подминая под себя время Утки, приближая Норзен. Уснет мать-Утка, уставшая от дел, уснет вместе с нею и солнце, и тепло. Навь будет бродить средь деревьев, тихими станут разговоры, сдержанными – речи. Зверье попрячется в норы, вырастет на озерах лед, толстый, прозрачный до синевы. Только Олонга спать не ляжет, будет так же резво скакать по камешкам, весну ждать.
– Она лежит так с тех пор, как… – Такун оборвала себя, взглянула на Мон. Та кивнула. Они не говорили про Джалар. Никто в деревне не говорил, но разве запретишь думать?
Джалар пропала, из Дома Рыси будто ушли простота и ясность, ушли радость и здравый смысл тоже. Мон всегда гордилась, что может среди шелухи и морока слов, слухов, сплетен остаться здравомыслящей, остаться землей, опорой. Но сейчас ее саму качало из стороны в сторону, будто в сильный ветер. Она боялась, что этот шквал вывернет из земли ее корни, перевернет все с ног на голову. «А ведь он уже перевернул», – поняла она. Отца Джалар, которого всегда все уважали, больше не зовут на сход, обвиняют в том, что он «тормозит развитие Края, лишает детей будущего» (Мон, как ни пыталась, не могла понять, что это значило: хотя по отдельности все слова были понятны, они тоже будто из другого языка), Эркена просят теперь петь не свои песни, а те, что принесли чужаки, но что это за песни? Ни слова не поймешь. Но все выучили и поют. Без Эркена, он такое играть не может. И его отец, который никогда даже хорошим охотником не был, только возил в город дары Края, продавал их там, всем теперь заправляет вместе с Мадраном. Они ходят по деревне важные и вспоминают какие-то старые истории, в которых Дом Лося принадлежал Дому Рыси, все их пастбища и луга.
– Я ее с ложечки пою булсой и бульоном, Вира приходила несколько раз, какие-то травы давала, ничего не помогает, я уж и так с ней, и эдак… – бормотала Такун, словно оправдывалась, словно боялась, что Мон подумает, будто ей сложно ухаживать за неподвижной и безмолвной свекровью.
Но Мон здесь не из-за больной старухи. Они с Эркеном отчаялись найти Джалар. Они обошли на лодке ближайшие озера и острова на них, но нигде не увидели ни следа.
– Может, отправить кого-нибудь в город? Ну, за вашими сыновьями?
– Так отправили! Баирте поехал по своим делам, мы его попросили позвонить и Севруджи, и Ларискуну, и Атеныку…
– Баирте? Дядя Шоны?
– Да. Он обещал.
Мон вздохнула. Она не верила Шоне. Не верила ее отцу. И Баирте тоже не верила. Она посмотрела еще раз на неподвижную Тхоку. Последняя надежда на помощь медленно угасала. Она вдруг заметила, как постарела Такун. Впрочем, что ж тут удивительного? Единственная дочь пропала, свекровь лежит неподвижно, а сыновья далеко. Мон сжала холодную ладонь Такун, сказала:
– Мы с Эркеном будем искать Джалар. И обязательно найдем.
Ей показалось, что Такун вздрогнула при имени Эркена, но все-таки, наверное, показалось…
Пришел Норзен, который праздновали всегда всем Краем, обменивались дарами Яви, приглашали в гости другие Дома. Девушки, вышедшие в этом году замуж не в своем Доме, навещали родителей, рассказывали о себе и угощали соседей. Мон очень ждала Сату. Вдруг Джалар добралась до Дома Лося, вдруг Сату прячет ее ото всех? Ведь это же самое простое и первое, что должно было прийти Джалар в голову, – плыть к Сату, которая ей как сестра. Мон так и сделала бы. Даже странно, что родители Джалар не подумали об этом. Проверить Мон не могла: до Норзена нельзя навещать молодых, а она теперь боялась нарушить даже самый крохотный запрет. И так нет-нет да придет в голову мысль, что все началось с того, что Сату и Аюр женились не по традиции и чуду он ей вплел не как положено, и зачем они вообще сговорились на невестины гонки!
Странный это был Норзен. Будто бы и праздник, но как-то исподтишка, тайком, пряча и отводя глаза, сдерживая смех и громкие голоса. Ни один из Домов Края не пришел в гости к Рысям. И Сату тоже не пришла. На следующий день после Норзена Мон забежала к родителям Сату – узнать, может, они слышали что-нибудь, может, кто-нибудь приносил весточку от дочери. Но оказалось, что с самого Саол-гона от Сату не было ни слуху ни духу. Мон удивилась и спросила, не беспокоятся ли они.
– Чего беспокоиться? – ответила мама Сату. – Дело молодое, до нас ли ей теперь? Вот встанет лед на озере, проведаем ее сами.
– Когда лед встанет? А почему она на Норзен не пришла, вдруг случилось что-то? Ведь по обычаю всегда…
– Ой, милая, ну что теперь, все стариковские обычаи соблюдать?
Мон чуть не охнула вслух, еле сдержалась. Она помнила, как переживала мама Сату, что свадьба у них раньше времени Утки, что с чудой так вышло, что «все не по-людски»…
– А что вы делаете? – спросила она.
– Да вот, черемуху насушили, теперь перемелю…
– Так много?
– А ты разве не слышала? От каждого двора по пять мешков собрать велено.
– Зачем?
