Явь уснула, а Навь не пришла. Дом Рыси замер в межвременье, в междумирье. Такун, не стесняясь мужа, плакала о дочери, которой не выжить в лесу зимой; о свекрови, которая перестала дышать в середине времени Лося, так и не открыв глаз, не сказав ни слова на прощание; о сыновьях, которые растворились в своих городах, ставших теперь такими далекими, как и звездная деревня над головой, и которые даже не приехали на похороны бабушки. О соседях и родственниках, которые возненавидели их Дом, их семью, их дочь, ведь она помешала сбыться таким страшным, таким неправильным планам… Храни их Явь, пусть радуются, что никто из Рысей не погиб! А что река унесла чужаков да ящик патронов лежит на дне озера – туда им и дорога. Мадран кричал, что Тэмулгэн ему теперь должен столько за эти ружья и патроны, что вовек не расплатиться, но Тэмулгэн на него даже не взглянул.
Такун застыла перед сундуком Тхоки. Время Лося подходило к концу, а с ним – и время тишины, которое дается родственникам ушедшего в небесную тайгу, чтобы проститься, оплакать, отпустить и привыкнуть. Тяжело, когда время тишины приходится на весну или лето, на время сева, покоса или сбор урожая. Мир тогда полон звуков, дел, полон жизни. Но Тхока знала, когда умирать, – время ее тишины пришлось на самые темные, самые медленные дни года.
Такун вздохнула: так-то оно так, но никто из внуков не смог приехать на похороны. Что ж, может, Тхока учла и это. Может, не хотела, чтобы мальчики видели ее такой – высушенной, крохотной, беспомощной. Полотна́, чтобы закутать ее в дорогу к небесной тайге, ушло всего ничего.
И теперь Такун стоит перед сундуком Тхоки и не может заставить себя его открыть. Но надо. Пора. Как бы странно ни было в Доме Рыси теперь, а все-таки надо что-то дать в каждый дом на память, какую-нибудь вещичку. Обычай есть обычай. Хотя сейчас, в эти дни, она уже не могла понять, что хорошо, а что плохо… Но Тэмулгэн, уходя сегодня на охоту, устало и твердо велел разобрать Тхокины вещи. Такун снова вздохнула, мелькнула мысль, что именно тут хранится лойманский бубен и сейчас она сможет подержать его в руках, некому запретить ей сделать это, даже ударить в него сможет. Такун откинула грубую железную застежку на деревянной крышке.
Платья, шали, тканые пояса, три вышитых полотенца… Такун все было жалко, ничего не хотелось отдавать людям, которые едва ли поблагодарят теперь, а если и поблагодарят, уберут подальше, чтоб не видеть то, что связано с их семьей. А Такун любила каждую вещичку здесь, потому что любила свекровь. Вот эту наволочку та вышивала, когда Такун носила Севруджи. Узор до сих пор не поблек, будто только вчера закончили работу. А этот пояс Тхока надевала, когда ходила за травами в предгорья, говорила, что узор на нем обережный. Такун роняла скупые слезы, оплакивая и Тхоку, и свою так быстро промчавшуюся жизнь.
Бубна в сундуке не оказалось, но на самом дне обнаружилась старая книга. «Наверное, отца Тэмулгэна», – с удивлением подумала Такун. Она никогда не видела, чтобы Тхока читала, хотя слушать любила. Книга была странной: старая, толстая, потрепанная, в синей обложке, не похожая на те, что ходили по Краю, передавались из рук в руки. «Ладно, пусть лежит», – подумала Такун, не припомнив никого, кому можно было бы подарить ее на память о Тхоке. Разве что Эркену… «А что? Эркен, наверное, будет рад, он сказитель и читать, поди, любит, должен любить», – она пролистала страницы, мелкие буквы разбегались по ним, как муравьи из потревоженного муравейника, но одна картинка вдруг зацепила ее взгляд. Такун раскрыла книгу и вгляделась.
Во всю страницу была нарисована сосна зимой, а на одной из верхних веток стояла, раскинув руки, девушка в легком летнем платье. И сердце Такун заколотилось, как заяц в силках: она узнала Джалар. Это ее платье, в нем она была на том сходе, в нем бежала из Дома Рыси… куда? Где ее девочка, в каком лесу? А если…
Нет, Джалар жива. Она жива, жива, жива, неужели мать не почувствовала бы, если бы что-то случилось с ней, с ее малышкой? Тэмулгэн ищет ее, и он ее найдет, вернет домой. Он же лучший охотник Края, что бы ни говорил дурак Мадран и его прихвостни! «Нет же, нет, нельзя домой, дом не дом больше, опасно здесь, свои убьют, я знаю, я чую, как зверь лесной, – билось в ее голове, – ах, Тхока, как могла ты оставить нас в такой час!» Такун подняла книгу. Снова начала листать, но картинку с дочерью на сосне не находила. Зато наткнулась на другую: темная комната, неопрятный стол посреди, на столе – туесок с булсой, кусочек масла, за столом – толстая Неске, тянет руку к гостинцу, а напротив нее – она, Такун. Та самая ночь, которую она хотела забыть!
Такун захлопнула книгу и отшвырнула от себя. Что все это значит?
