И опять никто не вступился. И Тэмулгэн тоже. Он стоял перед старухой и думал о Такун. И о том, что он выполнил задание, данное ему стариком на троне. Он сделал все, как ему велели, не зная об этом, и обережный круг Тхоки не смог его защитить. Только старик не знал, что все так повернется, не знал, что Джалар убежит, а потом вернется, чтобы поднять реку, остановить войну. А старуха знала, недаром она появилась на Жарминахе, назвала Джалар подменышем, одурманила парней на невестиных гонках… Она хотела эту силу, Джалар была ей нужна. Узнала, стала приходить сюда, шептать недоброе, бросать свои слова в толпу, чтобы они проросли потом ненавистью, войной. Как она узнала? Кто указал ей путь?
Старуха подошла к нему вплотную, впилась глазами, будто хотела оставить на его лице шрамы.
– Ну и где твоя дочь, лучший охотник Края, Тэмулгэн, сын Тхоки?
От нее пахло сырой прелой землей, стоячей водой, временем. «Сколько ей лет? – подумал он некстати. – Она будто ровесница Утки и Щуки».
– Что же ты молчишь? Или мне спалить весь лес, чтобы отыскать ее?
У Тэмулгэна перехватило горло. Вот оно. Вот его страшный выбор: дочь или лес, что кормит весь Край.
– Что вы сделали с Такун? – прохрипел он, оттягивая время.
Старуха усмехнулась, поняла.
– Все в порядке с твоей женой, дурачок. Уж ее-то я не трону. Хочешь – иди проверь, я тут подожду.
Такун спала и ничего не слышала. Как в поисках Тэмулгэна чужаки вломились в дом, как перетряхнули Тхокин наполовину уже пустой сундук, как разбился горшок, как рассыпался мешок с орехами, как покатились по полу сосновые шишки, собранные для растопки. Ей снилась ее молодость и маленькие сыновья, покос на лугах недалеко от Дома Утки и ласковый взгляд Тэмулгэна. От взгляда она и проснулась. Муж стоял рядом с кроватью, смотрел на нее в растерянности.
– Чего ты? – спросила она хриплым спросонья голосом. – Давно вернулся?
Тэмулгэн не ответил, присел на кровать, провел рукой по одеялу.
– Как ты? – выдавил из себя будто через силу, и Такун поняла, что заспалась, что утро вовсю, что печь остыла, мычит в хлеву корова, а каша не сварена.
– Что ж это я! – засуетилась она, вскакивая.
Тэмулгэн смотрел на нее странно, и ей сделалось нехорошо.
– Не молчи, – попросила она. – Ты ее видел? Она жива?
Тэмулгэн поднял глаза. Он не знал, что ответить жене. Он не знал ответа ни на один вопрос.
Вечером, когда, переделав все дела, Такун уснула, Тэмулгэн сел к столу, достал из ящика в столе тетрадку, где вел учет пойманной дичи и проданных шкур, взял карандаш и записал:
Он подумал и записал еще:
Ребенком он охотился, как и все дети в Краю, на бурундуков. Чаще всего мальчишки засыпали входы в нору, кроме одного, и ждали, когда бурундук выбежит на поверхность, подзывая манком. Тогда нужно быстро набросить ему на шею петлю. Сейчас Тэмулгэну казалось, что кто-то тоже засы́пал, запечатал все входы в Край, а у единственного оставшегося их ждет старуха с петлей в покореженных старостью руках.
Чужаки поселились в доме Лэгжина и Шоны, которых поженили сразу после Йолруна. Шона притихла и ходила по деревне, не поднимая глаз. Юмсур пропал, и больше его никто не видел. Никто не видел и старуху в черном плаще, но каждый знал, что она где-то рядом и скоро вернется. Тэмулгэн чувствовал, что ее боятся даже чужаки, хоть и не было у нее ни их молодости, ни их выучки, ни ружей, ни ножей.
Джалар услышала зов на рассвете. Дерево сдерживало стон, будто у него ныли кости.
Последние дни Джалар не ходила к деревне, боялась старуху. Боялась своей беспомощности, своего страха. Она звала свою силу, звала свою реку, она уходила глубоко в лес, к самым предгорьям, и била, била, била в бубен, звала, кричала, рычала – и возвращалась, решительная и бесстрашная. Но стоило ей увидеть старуху в черном плаще – и перехватывало дыхание, тяжелела голова, а сама Джалар будто снова брела сквозь зимний ночной лес, отстав от отца, маленькая и беспомощная. И оставалось только бить в бубен и верить, что однажды от его гула треснет стекло колпака, под который упрятал Край кто-то неведомый, могучий и злой. «Но что, если на это уйдет вся моя жизнь? – думала иногда Джалар, встряхивала волосами с одной-единственной бусинкой-чудой и говорила себе: – Что ж, пусть. Тот, кто мне предназначен, дождется. А если такого человека нет, значит, я стану горой, стану сосной, что будет стоять на страже этой земли». Она думала о родителях, которые мечтали о ее замужестве и внуках, которые будут расти под боком, и сердце ее наполнялось горечью. Но что она может поделать? Она не выбирала этот путь, но свернуть с него не может.
