— Это был отличный рисунок. Ой, и что он сказал? А ты-то что сказала?
— Я сказала, что нарисовала фантазию. И что это не его дело, а если он будет копаться в моих вещах, я уйду из дома. — Она прочистила горло. — Ну, и были всякие крики.
— Когда это случилось?
— Сегодня. Он приехал и забрал меня из школы. Прости. Я под домашним арестом на месяц. Он что-то подозревает — теперь я должна возвращаться из школы прямо домой и отзванивать ему на работу. Никуда нельзя выходить из дома, кроме школы. Думаю, он и телефонные звонки проверяет.
— И что ты собираешься делать?
— Разберемся. Мама расстроена, но больше из-за него, мне кажется. Я-то знаю, что они тоже этим занимались, когда учились в старших классах. Он ханжа. А мама как раз наоборот — даже проверяла, есть ли у меня презервативы, когда я перешла в старшие классы.
— Правда? Она мне сразу понравилась. — Я пытался держаться беззаботного тона, но чувствовал, что вот-вот разревусь. Я не мог себе представить, что не увижу ее месяц.
— Да. Когда я училась в средней школе, мы ссорились как дикие кошки, но сейчас наоборот, у нас хорошие отношения. А с отцом я не разговариваю. Думаю, две недели — это максимум, затем он пойдет на попятный. А может, и раньше.
Это уже немного лучше.
— Мне можно будет тебе звонить?
— Х-м-м. Почему бы и нет. У нас есть режим ожидания звонка. Он узнает, что ты звонил — когда вернется домой, проверит список звонивших, так что ты уж сделай так, чтобы звонок был из Сан-Диего, ладно?
— Ладно.
— Меня зовут ужинать. Надо идти.
— Окей. Je t’aime.
— Офигенно прямолинейно, — ответила она.
Я посетил прачечную, — пора было поменять постельное белье. Прикупил новый комплект, покрасивее, с большим количеством подушек. Она сетовала на отсутствие у меня музыки, и я приобрел музыкальный центр, который мог работать от двенадцативольтовой зарядки, и подборку компакт-дисков. Запасся ее любимой диетической колой и разными закусками, здоровой пищей и так далее. Ей нравилось рисовое печенье, похожее на пенопласт, так что я купил еще и упаковку этого добра.
В ванной красовался новый биотуалет с химикатами, поглощающими запах. Я мог по-прежнему выбрасывать сорбент в парке, а сиденье у него было получше.
И добавил еще нагреватель на солнечных батареях для душа в Оахаке.
Так прошло три дня.
Раны на боку заживали. Теперь я не испытывал боли при движении руками и головой, поэтому потихоньку приступил к тренировкам.
Я купил тяжелую грушу на подставке, но не смог ее установить на неровном полу пещеры, как ни пытался, так что пришлось закрепить ее с помощью бетона. Через пару дней тренировок с грушей я вернулся к своим макивара на Пустыре. Одну из них кто-то забрал, возможно, в качестве дров для костра, а еще пару мне пришлось переустановить, так как они осели вместе с почвой.
Я был еще слабоват, и шов на ране по-прежнему тянуло. Я удвоил нагрузку на этот бок, опробовал растяжки и выпады, и наконец ситуация стала улучшаться.
С Эвэ я разговаривал каждый будний вечер.
— Отец стал еще более подозрительным. Он все интересуется, почему ты раньше не звонил.
— Отлично. Мне перестать?
— Да нет же, черт возьми! Но если запрет будет продолжаться, думаю, ты можешь заходить ко мне вечерами. У меня-то кровать есть.
— Я никогда не был в твоей комнате. Я был у вас лишь однажды, когда принес рисунок, и потом еще раз, когда познакомился с Патриком и Козявкой.
— Да. И что это значит?
— Я не могу прыгать, не имея четкого воспоминания о месте. То есть я могу прыгнуть, если вижу куда или мне нужно держать это место в памяти. Поэтому у меня столько рисунков.
— Х-м-м-м. Ну знаешь, я уже, честно говоря, начинаю на стенку лезть. Если понимаешь, о чем я.
— Уж поверь, я понимаю.
Через три недели ее отец сдался.
Мы встретились на обычном месте и отправились прямо в Нору. Ей понравились и подушки, и белье, и туалет, но, кажется, она смогла рассмотреть все это только после второго захода.
— Мне так этого не хватало. Господи, как же мне не хватало! — Она пихнула меня. — Да ты тренировался.
— Да, особенно правую руку.
Мы вместе приняли душ в Оахаке, медленно растирая друг друга душистым мылом. Температура была — в самый раз.
Одевшись, сели на солнышке, я повыше, на камень, а она — у меня в ногах на песке. Я расчесывал ее волосы, пока они не высохли.
Мы расстались на углу кладбища Милосердных братьев. Я предложил проводить ее до дома, но она поцеловала меня и сказала:
— Нет. Не тогда, когда считается, что ты в Сан-Диего. До четверга!
В четверг она пришла, но была очень бледна.
— Что случилось?
— Голова раскалывается, — сказала она. — Но у меня есть хорошие новости. Я сказала родителям, что буду гулять до девяти. Мои друзья сегодня выступают в Тин-клаб. Нужно их поддержать. Так себе группа, но играют действительно громко.
Я был ошеломлен неожиданно подвернувшейся удачей.
— Да это почти шесть часов!
— Ну, вообще-то нам полагается по-настоящему пойти в клуб — но я туда не собираюсь раньше семи. — Она выглядела встревоженной. — Это нормально?
— А ты не боишься, что кто-нибудь меня увидит и скажет твоим родителям?
— Я хочу потанцевать с тобой.
