Он весь день не вылезал из кровати, только раз встал, чтобы позвонить родителям. Им нужны были телефоны, адреса и заверения, что он в порядке, но в конце концов они согласились, чтобы он пожил у Питера еще немного, и пообещали предупредить в школе, что он наверстает упущенное за каникулы. Джастин собирался уже вешать трубку, но тут услышал щелчок, и что-то в наступившей тишине заставило его помедлить.
— Чарли?
Малыш шумно сопел от возбуждения.
— Привет, Чарли. — Внезапно радость сменилась чувством вины. Как объяснить брату, почему он больше не живет дома? «Я не могу сейчас жить с тобой, Чарли, но дело не в тебе, а во всех несчастьях, что могут со мной произойти»? Или «Не принимай на свой счет, Чарли, просто я то чувствую, что схожу с ума, то вообще ничего не чувствую»?
— Прости, Чарли. — К глазам подступили слезы. — Я по тебе соскучился.
«Все в порядке, — сказал Чарли. — Я тоже соскучился. Возвращайся, когда сможешь».
Дыхание мальчика усиливал динамик, который он слишком близко поднес ко рту. Джастин улыбнулся:
— Ладно, тогда пока.
«Пока».
Оба не шевелились.
— Можешь класть трубку, Чарли.
Джастин дождался щелчка, аккуратно повесил трубку и вернулся в кровать. Сейчас невозможно было думать о брате. От этих мыслей хотелось плакать. Вместо этого он уткнулся в подушку и проспал до следующего утра.
Первые несколько дней девочки вели себя осторожно, боялись потревожить его одиночество, перешептывались едва слышно у него под дверью и уходили на цыпочках, разочарованные. Но время шло, и, когда он прочнее обосновался в их жизни, они осмелели и стали настойчиво требовать общения, как любопытные синички.
Они с шумом врывались в дом и выплескивали на него невероятные истории из внешнего мира, принося в складках одежды холодный воздух с улицы. Они распахивали дверь, если он не отвечал на стук, проскальзывали внутрь, прятались под кроватью Питера или в шкафу и наигранно шептались, пока Джастин с Элисом на пару не восставали из дремоты на манящий запах чужеземных созданий. Элис сохранял горделивое спокойствие, но лицо Джастина слегка розовело при виде девочек.
Доротея давала Джастину рассматривать карточки с чернильными кляксами и разные фотографии. Она внимательно слушала его ответы и аккуратно все записывала.
— Что ты тут видишь? — спросила она, показывая ему черно-белый снимок приятного мужчины в старомодной фетровой шляпе.
— Это фотография из его некролога, — сказал Джастин. — Он погиб в ужасной автокатастрофе, и его жена послала этот портрет в газету.
— Очень странный ответ, — нахмурилась Доротея. — Ты очень ненормальный человек, Джастин Кейс.
— Ты не должна говорить «странный ответ», — сказал он. — Ты должна нейтральным тоном говорить «понимаю» и записывать.
— Да я и понимаю. Но все равно странно.
Он кивнул.
— А тут что? — Она протянула ему картинку с гарцующей цирковой лошадью в разноцветных флажках.
— Всадника нет. Он упал. Лошадь скачет, ее не остановить. Она убегает. Рехнулась. Всадник получил сотрясение мозга. Или умер.
— Ты все выдумываешь, да?
— Нет. Я так вижу.
— А тут? — Она показала чернильное пятно.
— Не могу тебе сказать. Слишком жутко. — Он вздрогнул и отвернулся.
Доротея покачала головой и что-то записала.
— Я из-за тебя выгляжу как Веселый Клоун.
— Извини.
Она удивленно на него посмотрела:
— Можешь не извиняться. Ты же не по своей воле так видишь мир.
Игра в «ассоциации» всякий раз заканчивалась предсказуемо мрачными результатами. Иногда Доротея ходила за Джастином с блокнотом. Она заявила, что изучает (его) психологические отклонения.
— Ты испытываешь приступы меланхолии? — спросила Доротея, а потом взглянула на Джастина и хмыкнула. — Следующий вопрос. Ты считаешь, что одержим бесами? Наносишь себе увечья? Никогда не хотел стать священником? Что тебе снится?
Да, да, да, нет. Сны у него были либо слишком кошмарные, либо слишком эротичные, так что здесь ему приходилось выдумывать.
— Мне приснилось, что у меня на ладони живет дракончик и больно впивается в нее когтями. У него был писклявый голосок и острые как бритва зубы.
Она записала «острые как бритва зубы» и дважды подчеркнула. Анна боязливо смотрела на них, от страха обнимая Элиса.
— Он странный, — объяснила Доротея Анне, — но не в плохом смысле.
«Вот бы просто быть с ней, — думал Джастин. — Рассказывать ей все, что творится у меня в голове, и знать, что от моих мыслей она не убежит и не зачахнет. Она не считает меня сумасшедшим или не показывает, что считает».
Оттого что хотя бы кусочек чужой реальности пересекался с его собственной, становилось легче.
И так день за днем Доротея записывала за ним в свой блокнот, Анна то и дело висла у него на руках, и Джастин все больше и больше влюблялся в них, в их трогательные фигурки, округлые лица и странные фантазии; в их звонкие голоса, кошачьи глаза и их незамысловатые способы завоевать его внимание. Это было не влечение и не братская любовь, а что-то более легкое и неуловимое.
Они, в свою очередь, болтали с ним, ходили за ним по пятам, с радостью принимали его в свою жизнь.
Маленькие, но все равно девочки.