Барри осматривал каждого пациента особо, вместе со своим переводчиком, Джорджем Вашингтоном Карагеоргисом, одетым в импозантную форму. Карагеоргис стоял по стойке «смирно» за врачом и, если было нужно, переводил, рявкая по-военному. Очень часто симптомы описывались так: «Он говорит, что у него везде болит, сэр!» Потребовалось несколько недель, прежде чем Барри понял, что это просто розыгрыш дебюта, чтобы доктор понял, насколько серьезно обстоят дела. Но осмотреть каждого пациента по отдельности было трудно. Болезнь для них была делом семейным. Обычно вся семья и приходила, и у каждого было мнение по медицинским вопросам и многолетний опыт в деле распознавания всех известных болезней. Барри регулярно отделял жен от мужей и свекровей, порождая скандальные слухи и оскорбленные чувства. Он настаивал на том, чтобы допрашивать несчастных страдальцев в конфиденциальном уединении, и нередко в результате кричал на пациентов. Симулянтов встречалось крайне мало. Но психологические лабиринты, из которых вырастали рассказы о болезнях, часто оказывались слишком запутанными. Одни болезни были наследственными, другие – неизбежными. Особенно неподатливы оказывались содомия и инцест – и то и другое вызывало тревожные, неизлечимые симптомы. Некоторые болезни вызывались чувством вины за то, что ты не болен – как мать, отец или тетка. Он сталкивался с женщинами, чей брак разваливался. Он не мог прописать развод. Что с этим делать – он не знал.
Барри стал испытывать признательность за сочащиеся язвы, венерические выделения, ветрянку, лихорадку денге, корь, трахому и анкилостомоз. Он знал, с чем имеет дело и что предпринять.
И вот к нему в клинику впервые пришла лучезарная колдунья, мадам Диакону.
– Доброго дня, доктор, – величественно сказала она поанглийски.
Барри встал, поклонился, поцеловал ей руку. В комнате ожидания все уставились на кабинет. Колдунья не закрыла дверь, и Барри тоже не стал этого делать, понимая, что их разговор предназначается и публике тоже.
Вдова села.
Она наклонилась, шелестя черными одеяниями, и не без труда расстегнула туфли. Потом продемонстрировала ему великолепную пахучую желтую мозоль, против которой ее средства оказались бессильны. Первоначальное удивление доктора перешло в веселую улыбку, когда он потянулся за скальпелем и спиртовыми тампонами.
После этого колдунья и доктор стали не только коллегами, но и друзьями.
Теперь она шла к нему снова, взбираясь по кратчайшей дороге, – колдунья решила навестить доктора в весьма необычный час.
Барри встретил ее в тени гигантского грейпфрутового дерева, на котором висели сияющие желтые шары. Колдунья была тучна и слегка задыхалась. Доктор взял ее под руку, чувствуя, как зловещая ласка солнца льнет к лентам старых черных кружев. Она заговорила не сразу. Сначала долго смотрела на море.
– Я пришла сообщить о смерти, доктор, – сказала она погречески. – Но это не обычная смерть. Его принесли ко мне домой рано утром из другого дома в деревне. Там он лежал два дня, я об этом ничего не знала. Он страшно исхудал. Его рвало даже от ключевой воды, и кал у него был черный и пах гнилью. Его лихорадило. Час назад он скончался. Я могла пересчитать все его ребра. Ему не было и тридцати. Это был крепкий и здоровый рыбак с соседнего островка.
– Не дизентерия?
– Нет. Его рвало черной желчью.
Руки доктора были холодны. Он ничего не сказал. Колдунья поняла его молчание.
– Значит, пришла, – тихо промолвила она.
Барри кивнул.
Холера.
Шел 1817 год.
Болезнь зародилась в горячих бенгальских болотах и отправилась в путь вниз по рекам, по дороге уничтожая деревни и оставляя на своем пути дым от влажного хвороста, благовонные погребальные костры и плач за запертыми дверями. Волоча за собой свой темный плащ – жар, вонь блевотины и желчи, перемежающуюся лихорадку и пот суеверий и страхов, – холера упорно двигалась на восток к Китаю, разделила свои легионы и обрушилась на Персию и Египет на западе. Первыми подверглись нападению трущобы Каира, но болезнь не остановилась среди бедняков. Подобно давним моровым язвам, она перешагнула через прибранные изразцовые пороги и ухоженные сады богачей, пробралась сквозь узоры их алебастровых ширм, вошла в двери мечетей и соборов, вскарабкалась, шаг за шагом, от жилищ слуг к ломящимся столам всех правящих классов, чтобы разделить с ними трапезу.
Все широты, все страны пали жертвой ее марша. Болезнь двигалась на север, легко приспосабливаясь к мертвым пустыням льда и снегов. После 1824 года она обратилась к великим степям, поспешила через горы и пшеничные поля России, пересекла обширные пустыни и жирный чернозем, ожидающий плуга, помчалась под широким небосводом. К 1831 году она достигла Англии.
