– Тут сказано, что святой Лука, будучи искусным врачом, вложил все свои целительные силы в эту икону и что она избавила многих мужчин от трясучки, припадков и кровяных выделений. Я думал, кровяные выделения бывают только у женщин. Вам следует прописывать иконы, Барри.
– Ничего тут такого не сказано! Вы не умеете читать погречески. А я прописываю иконы. Часто. Они невероятно действенны для
Барри углубился в пыльные глубины церкви, где мрачные потемневшие картинки мерцали в окладах из жемчуга и цветных камней. Он ненавидел все атрибуты религии и не понимал, почему они привлекают путешественников. С его точки зрения, религия излучала только страх и невежество, как заразная болезнь. Миазмы суеверия, поднимающиеся от икон, были почти осязаемы; в них крылись средневековые предрассудки и призрачное присутствие самого Святого Духа. Барри не был склонен недооценивать способность религии исцелять тело, поднимать народы на борьбу, ломать жизни. Он всего лишь мечтал о том, что ее успеют отменить при его жизни.
Крошечный священник с сухими веснушчатыми руками стоял в глубине, судорожно указывая на иконостас, где одна из икон якобы горестно плакала. Вот оно, чудо! Джеймс подошел поближе, любопытствуя, как это сделано. Барри колебался, поглядывая на другие иконы, жавшиеся к стенам. Снаружи доносился глухой ропот толпы, которую не пускали, пока внутри прохлаждались колониальные властители. Запертые двери – старое дерево, пронзенное гвоздями, как тело святого Себастьяна, – слегка подрагивали от напора бесчисленных паломников.
Барри стоял и смотрел на иконы.
Некоторые были в плачевном состоянии. Краска потрескалась и облезала, цвета потускнели от дыма свечей, поставленных прихожанами. Кое-где явно поработали короеды, кое-где дерево вздулось от влаги. Но тем не менее они стояли здесь почти тысячу лет – вся эта шарлатанская галерея святых и епископов, из которых он кое-кого легко узнал: святая Екатерина, сжимающая в руках крошечное колесико, святая Агнесса, протягивающая блюдо с двумя грудями на нем[41], святой Георгий на неизменном угловатом коне, с негодующим драконом под копытами, распластанным без всякой попытки художника изобразить перспективу. Лики, удовлетворенные властью, сияли из-под ухоженных, серых, курчавых бород. Барри слегка скривил рот от презрения.
Он вглядывался в бесчисленные лики Богородицы. Даже в призрачном сгущавшемся мраке чернеющей базилики он заметил что-то странное в этих иконах. Каждое изображение Мадонны чем-то отличалось от всех остальных. Лицо Богородицы было пугающе бледно-зеленым, но выражение, всюду разное, чем-то притягивало Джеймса Миранду Барри. Женщина смотрела не мигая, не страшась. Ее истинная сущность оставалась непостижимой и далекой. Она принимала всех странников равнодушно. Барри видел это особенное, безразличное отчуждение на лицах проституток, умирающих в чахотке. Он переводил взгляд с одного лика на другой. Мадонна смотрела на него, и ее равнодушие теперь приближалось к божественной благодати. Джеймс Барри стоял, не в силах отвести глаз от беспорочного, вечного тела женщины, чья тайна наполняла тьму.
– Эй, Барри, пойдемте. – Джеймс стоял рядом. – Давайте посмотрим на чудо. Этот тип хочет впустить толпу.
Барри кивнул, взял товарища под руку, и они вошли в крошечную часовню, всего лишь выступ в стене, где хранилась чудотворная икона.
Еще одна зеленолицая Мадонна. Но она отличалась от остальных икон в приземистой средневековой церкви. Она не улыбалась, но взгляд ее был смелее, чем у более скрытных Богородиц. Младенец – непропорционально изображенный карлик – сидел у нее на коленях, никому не интересный. У нее был круглый подбородок с дерзкой ямочкой и огромные темные глаза. В том, как топорщились ее плечи под изукрашенными одеждами, было что-то решительное и яростное. Барри вгляделся. Это была необычная икона. Это было не просветленное, отрешенное лицо святой, но настоящая женщина, глядящая свысока на любого мужчину, который останавливался перед ней. Пока он смотрел, раскрашенное дерево причудливо заблестело, и потом, зловеще и несомненно, две огромных слезы скатились по неподвижному лицу. Женщина, которую так мало заботили повседневные тяготы земного мира, никогда не стала бы плакать, не стала бы молиться за нас грешных, ни сейчас, ни в час нашей смерти. Она напомнила ему другую женщину со взглядом столь же откровенным и бесстыдным. Она напомнила ему Алису Джонс.
