Нет, солдат, этот рисунок я тебе отдать не могу. Его я буду всегда держать при себе. Это контур ее левой ноги в чулке. Почти такая же маленькая нога, как у тебя. Сапожник в Порт-Ройале был молодой португалец – когда-то он делал изысканные вещицы из кожи, но разорился. Она заказала крепкие сапоги для верховой езды, чтобы ездить вглубь острова. Там есть змеи – в основном не очень опасные, – но во влажной земле водится много насекомых и блох-чигу. Ей нужна была прочная обувь. В холмах мы видели множество пини-уолли – так они называют светлячков; они мерцают в темноте призрачным зеленым светом. Негры на кухнях собирают их в стеклянные кувшины и используют вместо фонарей. Я помню, как по вечерам светлячки забирались в складки ее белых шалей, когда она гуляла после заката. Мы останавливались вот здесь, в этом доме – «На высоте», в местечке Силвер-Хилл. Папоротники она раскрасила акварелью, но дом был нарисован раньше, тушью. Внутри все было очень скромным. Полированные полы из цельных досок, разбегающиеся тараканы. Если на них ненароком наступить, запах будет ужасным. Вокруг огромных постелей стояли столбы с балдахинами, изъеденными молью. Времена роскошных домов уже позади. Мы видели виллы в руинах, обросшие лианами и просом, с серыми запертыми ставнями, как плавник, обожженный и выбеленный влажной жарой и ливнями.
Я прибыл туда, чтобы изучить положение рабов. Не только в моих поместьях. Очень трудно было найти негров, которые стали бы со мной говорить. Поэтому мы часто ездили вглубь острова. Я понял, что возможность освобождения мало что значит для этих несчастных нищих людей. Я обнаружил целые семьи, живущие в грязных лачугах на грани голодной смерти. Те, чьи прежние хозяева разорились, оказались в наиболее бедственном положении. Мне показали пустые, заброшенные дома, где люди вымерли от голода и болезней. Иногда они скрывались, утащив из поместных домов все, что могли, и жили в полудикости на болотах и в подлеске. Порой их жилища украшали фарфоровые тарелки и подсвечники, украденные из плантаторских вилл, но при этом не было ни свеч, ни еды. Мэри-Энн не смогла нарисовать людей, которые жили в этом шалаше. Они боялись ей позировать. Боялись и стыдились.
Вот их церковь. Видишь, крыльцо приведено в порядок, каменные ступени чисто выметены. Мало где мне приходилось видеть людей столь храбрых и столь верующих. В одном из поместий Трелони возникла кучка мятежников. Я попытался с ними поговорить. Они жили коммуной, как ранние христиане, и всеми пожитками пользовались сообща. Они решили составить прокламацию и объяснить свои требования, но никто из них не умел писать. В конце концов этих мятежников выследили, окружили и перестреляли. У них не было оружия, только серпы и мотыги. Домашний инвентарь хозяина – это единственное, чем мы можем воспользоваться, чтобы обрушить его дом. Иногда я думаю, что мне следовало стать учителем, а не солдатом, родное мое дитя. Самое драгоценное, что я тебе дал, – это образование. Все те часы, которые мы вместе проводили в библиотеке. Теперь это лучшие мои воспоминания. Мы же тогда были счастливы, правда? Мы трое были так счастливы, пока Руперт и Сальваторе обкрадывали меня внизу. Иногда я вижу ее в тебе. Вижу намек на ее красоту. У тебя такая же бледная кожа, и – мне до сих пор больно, знаешь, – у тебя та же улыбка.
Она оставляла дома зонтики и шляпки, когда отправлялась рыбачить в маленькой лодке, на руках и носу у нее появлялась россыпь маленьких бронзовых веснушек. Точно таких, как у тебя сейчас, солдат. Мне казалось, что она красивее, чем когда бы то ни было.
Она умела плавать, дитя мое. Твоя мать умела плавать. Она не боялась этой странной зелено-голубой воды, в которой все видно до самого дна. Я не знаю, что случилось. Никто уже не узнает. Она ушла ранним вечером. Я слышал ее голос внизу, во дворе. Она ушла через черный ход. Я всегда выглядывал, когда слышал ее голос. С балкона я видел ее волосы и ленты, и она, нарядная, как корабль на всех парусах, заворачивала за угол Квин-стрит, мимо доков, вдоль крепостной стены. Она часто уходила одна. Бояться там нечего. В полшестого было еще светло, но ночь приближалась. Когда она не вернулась в обычное время, я пошел ее искать. Со мной пошли Сальваторе и Истинный Покой. Я не беспокоился. Даже когда мы увидели, что ялика до сих пор нет. Дул сильный ветер, море волновалось, но воздух был нежен и спокоен. Мирный вечер. Я надеялся, что увижу ее издалека, с натянутыми лесками, увижу, как она машет мне рукой из морской дали. Мы шли среди кактусов и низкорослых кустарников по внутренней стороне косы Палисадос, смотрели на мерное движение волн, на белые барашки, которые то и дело появлялись и исчезали на гребнях. Мы шли по берегу и звали ее: Мэри-Энн, Мэри-Энн. И ничего – только поднятый ветром песок обсыпал сапоги и последние лучи догорали красным на покатых каменных стенах и качающихся мачтах.
