Я забил тревогу. Мы собрали людей, лодки, лошадей. В ту ночь мы обыскали каждый дюйм побережья. Прибрежный воздух превратился в месиво криков и факелов. Часы шли, и я терял надежду. Но я не мог поверить, что ее не найдут, что она не появится, загорелая и недовольная, не придет, босая, по дороге. Я слышал ее голос, солдат, в пении ночных птиц, в шуме волн, в крике чайки над косой на ранней заре.
Они пришли ко мне, чуть только рассвело. Страшную новость можно было прочитать в глазах священника.
Мы поспешили в маленький порт в дальнем углу доков, куда приходили рыбацкие лодки. Огромный черный рыбак, которого она всегда выбирала, мужчина, которого она отметила, склонился над ней на дне своей лодки. Когда я увидел его с дока, он расчищал место для ее тела между корзинами для омаров и шевелящихся клешней своего улова на влажных досках. Он держал ее за плечи гигантской черной рукой. Он сдвинул мокрые волосы с ее лица и посмотрел в ее затуманившиеся, утонувшие глаза.
– Твоя женщина, масса?
Он смотрел на меня, слова просвистели в щербине на его обнаженных деснах, бледных в раннем свете дня.
– Красивая-красивая женщина.
Лицо оставалось прежним – оно было спрятано и укрыто ее юбками – но рук почти не было, от них остались одни кости. Долго ли человек тонет, солдат? Быстро ли она исчезла в этой прозрачной зеленой массе? Лодку так и не нашли. Со слов рыбака решили, что это несчастный случай. Он показал, что вытащил ее своим неводом на самой заре. Я ему верил. Он любил Мэри-Энн. Он не врал. Я видел, как бережно он обращается с мертвым телом, как нежно его огромные руки касаются ее холодной белой кожи.
Что мне теперь оставалось?
Я понимал, что мне следует ехать в Венецуэлу и окончить там свои дни. Но сначала я хотел увидеть тебя.
Переверни ее рисунок с надгробием Люиса Галди. Посмотри, что там написано. Это я хочу выбить на ее могиле. Она похоронена на кладбище Порт-Ройала. Оттуда слышна портовая суета, тихое покачивание лодок и свежий ветер с моря.
В последнюю ночь, которую мы провели вместе, она говорила о тебе. Мы сидели на веранде, сгущалась тьма, и мы говорили о тебе. Я знаю, что она тебе писала, солдат, почти каждый день. Но она никогда не говорила о тебе, разве что про письма. И никогда не вспоминала прошлое. Вот почему я обратил на это внимание. Это было необычно. В тропиках почти не бывает сумерек. Так, минут десять, не больше. Потом обрушивается тьма, как будто нетерпеливый Тарквиний[45] рвется к своей цели. Очень внезапно. Когда мы жили далеко от моря, мы сразу закрывали ставни, потому что свет привлекает москитов. Но у моря насекомых меньше. Там дует свежий ветер. Там мы часто смотрели, как спускается ночь. С веранды можно было слышать шорох воды у скал. А на ранней заре мы иногда ходили смотреть, как рыбаки разгружают ночной улов. Мы жили ритмом моря. Там подругому нельзя. Там не бывает больших приливов. Никаких ориентиров, никаких времен года – только майские дожди и октябрьские ураганы, вот и весь год. Я боялся, что она будет скучать по северной весне. Но она не скучала. Это была последняя ночь, которую мы провели вместе. И она говорила о тебе.
«Мало что в жизни доставляло мне удовольствие, Франциско. Я думаю, что до этих дней я никогда не была вполне счастлива. Мне всегда хотелось не того, что у меня было. Меня не принимали, не признавали. Кем я была? Женой богача, бедной вдовой пьяницы, любовницей другого богача. Я всегда была собственностью какого-нибудь мужчины. Молчи. Это правда. Я всегда была собственностью мужчины. Даже твоей. Вот почему я попросила вас это сделать. Вы – трое мужчин, которым я с полным правом могла приказать. Я попросила вас дать моему ребенку жизнь, которой у меня не было. У моего ребенка есть положение в свете. Ее станут уважать, станут помнить. У моего ребенка будет свобода, которой не было у меня. Мой ребенок будет джентльменом, образованным человеком, будет путешествовать. Мой ребенок увидит страны, о которых я мечтала, но никогда их не видела, будет есть блюда, про которые я слышала, но не пробовала. Что еще может пожелать своему ребенку женщина, если не жизнь больше и шире той, которая досталась ей в наследство? Да, я хотела подарить ей счастье и радость, но главное – я хотела подарить ей право выбора. Сделать это по-другому было невозможно.
Ты говорил, что это маскарад, обман. Как можно даже подумать такое, Франциско? Я сама играю роль каждую минуту своего существования. Даже теперь. Даже с тобой. Раз в жизни дай мне договорить. Какая у меня здесь роль? Я хорошенькая любовница знаменитого генерала. Даже ты со всеми своими радикальными взглядами не можешь изменить то, что люди думают о молодой вдове, которая живет с мужчиной старше себя. Конечно, они любезны. Они не смеют вести себя иначе. Но это – из уважения к тебе, из боязни, а не из симпатии ко мне. Так было всегда. Мою жизнь охраняют твои деньги и твоя слава. А мой ребенок – она защищает себя, борется за себя, живет собственной жизнью, зарабатывает себе имя. И это сделала я. Я ее освободила».
