Я поднимаюсь по лестнице вслед за ней. На первом лестничном пролете открыта дверь, и я вижу картины, прислоненные к стене, и большую деревянную раму над ними, похожую на строительные леса. Даже в полумраке на полу различимы пятна краски. Маленькая коллекция античных гипсовых статуй толпится в гостиной. Дискобол; Венера без головы и без рук; уменьшенная версия Лаокоона, с навеки утраченными фрагментами змей. Застывшие в пыльном свете – холодные, белые, беззащитные и обнаженные. Здесь все еще стоит диван, изодранный с одной стороны, так что дерево и конский волос торчат из него, словно внутренности из вспоротого живота. Снаружи льет дождь.
Мэри-Энн поджидает меня на лестнице.
– Здесь все так. Пусто. Грязно.
На верхнем этаже убраны перегородки. В передней комнате стоит огромное полотно, накрытое рваной простыней. Я узнаю Минерву в центре, ее окружают ангелы. Ее шлем виден сквозь прореху в ткани. Тут мое внимание привлекает низкий стон. За моей спиной, на железной кровати, поддерживающей иссохшее тело, лежит то, что выглядит как останки моего дяди, художника Джеймса Барри. У него желтое лицо, покрытое седой щетиной. Он не брился много дней. Жидкие седые волосы прилипли к вискам. Его лицо и рот были прежде широкими, мясистыми, но теперь черты заострились, кости туго обтянуты кожей, глаза запали под темными веками, опущенными, словно ставни. Его лицо уже в трауре. Я думал, что он услыхал наши шаги, но нет, он спит, выпуская дыханье с трудом, со стонами и бормотаньем.
На простой табуретке возле его ложа стоит свеча, чашка с блюдцем, стакан воды. Еще там лежит книга с загнутыми страницами, как будто ему только что читали. Это томик стихотворений Вальтера Скотта. Я тихонько глажу дядин лоб. Он влажный, но не горячий. У него нет лихорадки. Комната кажется голой. Я принюхиваюсь, но мне удается учуять лишь скипидар, который отбивает запах мочи. Это странно, ведь запах смерти ни с чем не перепутаешь. Моей госпожи здесь нет. Но она явится. Мы должны быть готовы к ее приходу. Я осматриваю простыню и одеяло – то и другое безупречно чистое. Заглядываю в горшок. В густой едкой жидкости нет крови. Моча у стариков пахнет гораздо сильнее, чем у молодых. Моча старого художника зловонна, но нормальна. Врач читает тело по его выделениям: поту, экскрементам, флегме, слизи – я учусь расшифровывать эти иероглифы и заключаю: Джеймс Барри умирает от старости и дурного нрава.
– Принести твой чемоданчик? – шепчет Мэри-Энн.
– Да, пожалуйста.
Я знаю, ей хочется выйти из комнаты. Даже во сне мой дядя тиранит и унижает ее. Она исчезает, оставляя меня наедине с умирающим и его последней работой. Мэри-Энн унаследует его собственность. Ту, что осталась. Этот этюдник, эту картину. Я поднимаю открытый этюдник, оставленный у стены. Огонь шипит в камине. Лицо моего дяди, меланхоличное, затонувшее в тени, смотрит на меня. Одна рука поднята к виску. Его морщинистые, печальные щеки и вечно нахмуренные брови резко прорисованы. Он опирается на тот самый томик Скотта, что сейчас лежит у кровати. Где зеркало? Это нарисовано с натуры. На мгновение я глубоко тронут этим горьким свидетельством художника, глядящего на собственное ничтожество. Но ко мне тут же возвращается подозрительность. Так Барри рисует собственный образ – жертву всеобщего заговора. Везде враги, все желают его краха и страстно, неустанно трудятся над разрушением его жизни, его работ, его репутации. Последний раз, когда я был здесь, он объяснял, что не может выйти из дому, потому что члены Академии задумали его убить. Но тогда у него, по крайней мере, была кое-какая мебель. Несомненно, дядя получил неопровержимые доказательства, что все стулья чреваты злодейством, а обивка изготовлена завистниками, и потому вышвырнул стулья в сад. Нужно позвать священника, чтоб его причастили. Старому хрычу есть в чем исповедаться.
Я осторожно подхожу к большой картине, которая загораживает весь свет, проникающий с улицы, и начинаю стягивать ткань. На одной стороне пятна, подозрительно напоминающие кровь. Я с непонятным облегчением вдыхаю свежий запах краски. Он всегда будет сильнее запаха смерти. Это странно, но успокоительно. Снизу доносится визг и звук выплеснутой на крыльцо воды. Кто-то вступил в бой с уличными мальчишками – вероятно, они пытались добавить еще один труп к тому, что уже лежит на подоконнике.
Я изучаю могучий торс бога огня. Здесь же, подле Минер-вы, Гименей с факелом; слева Аполлон и Вакх с толстым животом, опоясанный виноградными листьями. А эта мерцающая героическая безволосая грудь принадлежит, должно быть, Царю богов. Поза соответствующая. Я отступаю, чтобы увидеть картину целиком. Полотно огромное, примерно десять на восемнадцать футов. Внезапно я понимаю, что это за картина. Перед глазами встает безумный, неразборчивый дядин почерк.
