Погода улучшилась. Весна оттолкнула в сторону лондонский дым, высушила грязь на улицах. В доме Джеймса Барри не происходило ничего особенного, сорванцов удавалось держать на расстоянии. Франциско приказал убрать с подоконника дохлую кошку и привести дом в порядок. Сломанные оконные рамы починили, комнаты вымыли и отскребли дочиста. Дом встретил весну опустевший, но чистый. И старому художнику стало немного легче. Он еще очень слаб, но дыхание уже не такое тяжелое и прерывистое. У него удивительно сильная конституция для его возраста. Я ежедневно провожу с ним по четыре-пять часов. На пятый день я рискнул заговорить с Франциско о пропавшей шкатулке и об Алисе Джонс.
Мы сидели в библиотеке, как в прежние времена, в окружении книг и карт. Он не изменился. Все та же грива, чуть тронутая сединой, чуть поредевшая, быть может; чуть округлившийся стан – дань отменному столу; зубная боль по утрам. Но в целом он остался неизменным, как и моя любовь к нему. Прямота и благородство Франциско всегда были для меня той мерой, которой я мерил все остальное. Франциско – человек без тайн. Его естественная склонность к прямоте, искренности, достоинству дает ему ту цельность, которой мне не достичь никогда. Он – человек без теней. Я же, как моя мать, полон секретов. Я всегда был вынужден прятаться от посторонних глаз, жить неукоснительно замкнутой жизнью. Все мои двери запираются на замок, я вынужден день за днем играть роль, под светом ламп, на сцене, при полном зрительном зале.
– Видишь ли, солдат, тайна – всегда в чьих-то интересах. Монархия держится на плаву благодаря туману в головах.
Франциско всегда был республиканцем и не боялся в этом признаваться. Каким образом он примиряет свои взгляды с положением верного сына католической церкви и преданного почитателя Девы Марии – выше моего понимания. Он объясняет, что Богоматерь стоит во главе войска его страны, и они просят ее ходатайствовать перед богом войны, прежде чем выступать в поход против врага. Я смотрю на Франциско с обожанием – он мой названый отец, мой генерал. Безусловно, он не в своем уме. По темпераменту он типичный южноамериканец – для него существуют только слава, честь и страсть. А я, его приемное дитя, принадлежу холодному северу, с куда менее аппетитной смесью рассудочности, расчета, прохладного острого здравомыслия.
Я чувствую легкий аромат пчелиного воска и кожи и более сильный, насыщенный запах старого дерева. Франциско никогда не жжет в камине уголь. Уголь дает черную пыль. Слева на каминной доске – силуэт Мэри-Энн в простой серебряной рамке и бюст Шекспира. Я смотрю на его неправдоподобно острую бородку и знакомую округлую щеку, которую мне так часто доводилось поглаживать. На этом лице не читается борьбы страстей, тем более – неумеренных. Мэри-Энн однажды сказала мне, что Шекспир – это широкое, гладкое озеро, в котором ярко отражается бурлящий мир, но сами воды остаются спокойными, нетронутыми. У Франциско свой взгляд на вещи. Эта неколебимая гладь сама по себе подозрительна. Человек, который играет все роли и смотрит со всех точек зрения, не имеет собственной. Следовательно, Шекспир был человеком, лишенным веры и нравственности. «Смотри, как умны его злодеи! – говорит Франциско. – Они самые обаятельные из его персонажей».
– И все-таки, дитя мое, мы знаем о нем больше, чем о других драматургах той поры. Он закончил грамматическую школу в Стратфорде, уехал в Лондон, сумел сколотить там приличный капитал и вернулся домой, чтобы купить землю, осесть, тиранить жену. Посмотри на это лицо. Как не узнать в нем сытого, цепкого буржуа.
– Но мы не знаем, как на самом деле выглядел Шекспир. Как насчет других портретов? Помнишь тот, романтический, с жемчужной сережкой?
– Шекспир никогда не стал бы носить серьгу! – гремит Франциско в праведном гневе. Серьгу? Еще чего!
Да, мне нравится теория моего генерала о Великом Гении, отчасти оттого, что она так необычна. Я полагаю, что венецуэльское происхождение заставляет Франциско рассматривать нашего национального барда под столь странным углом. Даже много лет назад, когда мы читали вслух его пьесы, Франциско был настроен критически. Он исполнял роли всех злодеев. От его Яго кровь стыла в жилах. И все-таки он предпочитал Шекспиру Мильтона, и часто говорил об этом. Однако он настаивал на безусловном уважении к Барду. Однажды, когда я наделил поэта косоглазием, закрасив карандашом уголки пустых гипсовых глазниц, меня крепко отшлепали.
Теперь мы с бюстом смотрим друг на друга. Я думаю об Алисе, чей изворотливый ум должен был бы импонировать ее любимому драматургу, Шекспиру. Будет ли она моей Катариной, притворно восхваляющей пассивную покорность, которую никогда не проявляла ни в какой другой области своей жизни? Как еще может окончиться драма? Неукрощенная строптивица? Я бы не поручился за успех такой пьесы на подмостках.
