Мэри-Энн знает, как вести себя в театре. Она умело делит свое внимание между сценой, ложами напротив и партером, чтобы не пропустить интригующее развитие сюжета ни в одной из этих сфер. Еще один молодой человек здоровается с ней. Я ловлю ее ласковый, грациозный кивок. Несколько голов повернулось, чтобы посмотреть на джентльмена, который знаком с очаровательной миссис Балкли. Она щелчком раскрывает веер. Я вздыхаю с облегчением: мне никогда не надо будет учиться обращению со столь хрупкими предметами, чье назначение – скорее украшать, чем защищать. Однако я с неприкрытым восхищением наблюдаю, как моя мать управляется с театром.
Наступает антракт. Мэри-Энн соглашается выпить немного охлажденного лимонада. Внезапно перед нами вырастает джентльмен в ужасающем камзоле, с огромными выпученными глазами за крошечными стеклами очков.
– Миссис Балкли (поклон)… Генерал Миранда (еще более глубокий поклон)… Доктор Барри (мерзко-пристальный взгляд)… Могу ли я взять на себя смелость поинтересоваться здоровьем вашего дяди? В Обществе искусств ходят ужасные слухи…
Я понятия не имею, кто это, а он не представился, но вопрос его явно адресован мне, что довольно невежливо, поскольку здесь же присутствуют сестра и близкий друг художника, а я, бесспорно, младший из присутствующих.
Я поднимаюсь и оказываюсь вровень с пуговицами на его груди.
– Боюсь, что я не имел удовольствия…
Мэри-Энн, искусная швея там, где дело касается прорех в хорошем тоне, тут же исправляет положение:
– Джеймс, разреши представить тебе художника мистера Бенджамина Роберта Хейдона.
Несомненно, один из тех, кто ненавидит Джеймса Барри, и не без оснований.
– Благодарю вас за заботу, сэр. Мой дядя очень слаб и вряд ли долго проживет.
В ложе звучат ахи, охи и соболезнования. Мэри-Энн объясняет, что мы видели больного два часа назад, что делается все возможное, но, увы, он очень, очень слаб, слишком слаб даже, чтобы быть капризным и раздражительным. Можно ли проведать его? Как его врач, я полагаю, что не стоит. Любое волнение может оказаться роковым. Мистер Хейдон искренне сожалеет. Он всегда считал Барри великим мастером, чье величие недооценено современниками. Я кивком выражаю благодарность от имени дяди, однако про себя задаюсь вопросом, как современники могут признавать величие того, кто охотно обливает их грязью в своих публичных лекциях. Мистер Хейдон остается дольше, чем нужно и чем дозволено приличием, и, говоря банальные комплименты Мэри-Энн и Франциско, не перестает сверлить меня вопрошающим взглядом. Я начинаю ненавидеть его маленькие круглые очки и отвечаю все более отрывисто.
Когда вступает оркестр и пьеса возобновляется, Мэри-Энн стискивает мою руку и шепчет: «Дорогой, ты, кажется, унаследовал дядин характер. Я думала, ты вытолкаешь мистера Хейдона из ложи взашей».
– Он показался мне льстивым шарлатаном.
– Но он пользуется большим авторитетом. Сэр Джордж Бомонт заплатил по меньшей мере сто фунтов за его «Мак-бета». А «Покушение на Дентата» получило восторженную оценку в «Таймс».
– Тшш, ну-ка замолчите, – шикнул на нас Франциско, поскольку героиня, рыдая, кинулась на землю. Оказалось, хижину честного крестьянина сожгли разбойники – вот обугленные стены, а маленький садик заброшен. Собака – настоящая – лижет лицо героини, выражая таким образом преданность и верность, свойственную нашим меньшим братьям в противовес вероломству иных родственников. Собака очень трогательна, и зал взрывается аплодисментами. Входит лесник с умопомрачительными ногами. Мы все вздыхаем с облегчением. Когда в сказке появляется лесник, какого бы пола он ни был, это значит, что скоро все кончится хорошо и волк может считать себя покойником. Лесники – люди благородной профессии и известны склонностью к героизму.
Я пытаюсь сосредоточиться на сюжете, который явно идет к развязке. В последнем акте действие переносится в церковь, прекрасно нарисованную на заднике, с двумя приделами – по одному на каждой створке декорации, с весьма натуральными изображениями святых, с ликом
