Мое детство осталось далеко позади. Но библиотека знакома до мелочей. Каждая отполированная деревянная поверхность, лампы с автоматическим устройством, не дающим проливаться маслу, каминный экран на львиных лапах, удобные кресла с деревянными подставками для книг, поворачивающимися в медных держателях. Это – храм Франциско, посвященный миру письменности, его церковь, где он молится каждый день. Я смотрю на этого отважного человека, которого так люблю, чей первый дар – золотая цепь – и сейчас согревает мне шею под туго застегнутым воротничком, и сердце мое сжимается резко, как кулак. Моя любовь к матери ослабела, изменилась. Эта женщина идет по жизни, сторонясь правды. Она распространяет официальную версию событий, в которой многое не соответствует действительности и никогда не могло бы произойти. Я ей больше не верю. Однако мать всегда боролась за меня, защищала, – и предъявляла на меня права. Мне не дано ее самоуверенности и требовательности. Но сейчас я нахожусь вне ее сферы. Я могу перемещаться по миру свободнее, чем когда-либо доводилось ей. Я наблюдаю за тем, что она говорит, что делает.
Я посылаю ей деньги. Я никогда не спрашиваю, зачем ей требуются порой столь значительные суммы на личные нужды. Франциско – богатый человек и никогда ни в чем ей не отказывает. Но она женщина, чья жизнь полна секретов. Мэри-Энн обладает сведениями, которыми ни с кем не делится. И теперь я не доверяю этому прекрасному, ровному сиянию, такому яркому под любящим взглядом Франциско. Я не доверяю щебечущему очарованию за обеденным столом, капризной, прозрачной прелести, блеску и остроумию ее модных суждений, ее уму и проницательности. Моя мать – женщина, играющая роль. Ее игра так совершенна, что она сходит с подмостков, лишь когда остается одна. Я редко видел ее без грима и париков. Но я наблюдал за Мэри-Энн, сидящей молча в задумчивости, погруженной в себя, когда она полагала, что ее никто не видит, – и ее лицо было пустым. Я сужу ее по этой холодной маске, без выражения, без эмоций.
Пустое лицо исчезает, когда я появляюсь перед ней.
Но сейчас я разглядываю моего генерала: он расположился вольно, не при исполнении, его черты покойны, он отдыхает, просматривая «Квортерли ревью». Его лицу свойственно выражение живости и безмятежности – точно с таким же лицом он бы смотрел на мир, даже если бы в нем не осталось ни одного человека, лишь зеленые поля да какой-нибудь навостривший уши заяц.
Франциско удовлетворенно вздыхает. Значит, он читает стихи. Так и есть. Ну, прочти же мне вслух.
Франциско мирно взирает на извечное женское вероломство. Я вполне допускаю, что сейчас он даст мне совет никогда не доверять прекрасному полу и лживым женским улыбкам. Но прежде чем он, по обычаю всех мужчин, начнет морализировать на предмет женщин, я обращаюсь к нему с просьбой о помощи:
– Франциско, мы должны найти Алису.
– Алису Джонс? Судомойку Барри?
– И его натурщицу, судя по «Пандоре». Я полагаю, ты и не заметил. Она украла шкатулку. Мэри-Энн говорила тебе?
– Да, кажется. Не могу вспомнить, что в ней было.
– Я думаю, Алиса решила стать актрисой. Она всегда об этом мечтала.
Я рассказываю ему все, что знаю. Он внимательно слушает.
– Что ж, дорогой мой, если мы хотим ее найти, нужно начать ходить в театры.
Мы берем билеты в отдельную ложу. Я корчусь от раздражения. Франциско представляет себе наше расследование так: пока мы наслаждаемся спектаклем, Руперт разнюхивает все, что возможно, за кулисами. Руперт, по крайней мере, знает Алису в лицо, так что если кто и найдет ее, так это он. Но Алиса едва ли могла стать актрисой в одночасье. Как в любой другой профессии, успех наверняка зависит и от происхождения, и от семейных связей. С этой точки зрения Алиса – никто и ничто.
Я отряхиваю пылинки со своего мундира. Знакомый с детства город изменился до неузнаваемости. Мы осторожно пробираемся от Гайд-парк-гейт через нескончаемую строительную площадку, грозящую ямами, лесами, грудами кирпича. На всем пути от Портман-сквер к Сити улицы теперь мощеные, чистые. Вечер волшебно освещен масляными лампами, первые по-весеннему теплые дни многолюдны: люди прогуливаются, тратят деньги. Город словно сам превратился в декорацию к пьесе, повсюду свежеокрашенные фасады и тщательно отрежессированные массовые сценки – всегда найдется, на что посмотреть.
